– Она была счастлива. Ей все городские кумушки завидовали. У соседей и ругань, и драка. То жена мужа метелит, то муж жену колошматит. А отец не то что не дрался, он и черными словами не ругался никогда. И не пил почти. Так только, по праздникам. Ну, пошумит, конечно, так на то и праздник.

– Он еще и пил! Пил… Бил тебя… Должно быть, и ее тоже. Проклятый мир!

– Нет… Нет… Он любил ее! Правда! – Варка напрягся, пытаясь сообразить, что бы сказать такое, поубедительней. – Однажды, я еще маленький был… Дело было во время первой осады. И зима выдалась холодная. Мама приболела. Мерзла и все повторяла: «Хорошо бы Сады повидать». Так отец пропал на целый день, а вечером принес ей цветы. Беленькие такие, мелкие, вроде колокольчиков. Зимой. В самую стужу. В осажденном городе. Не знаю, где он их раздобыл. Тогда даже у наместника в оранжереях все померзло.

– Она тосковала по Садам! А получила пучок зелени в жалком горшке. Она голодала и мерзла, а я… я вечно опаздывал… и в последний раз опоздал навсегда. Но в последний раз, – голос крайна окреп, налился тяжелой ненавистью, – я опоздал не по своей вине. Всего лишь час. Час, потраченный на то, чтобы спасти «ее милого мальчика».

Варка охнул. Голос воды замер, точно время остановилось. Темнота сдавила горло холодной удавкой.

– Это правда. Получил? А теперь убирайся. Пошел вон отсюда.

* * *

И Варка пошел. Ощупью выбрался из Поющей комнаты, из переплетения коридоров, из главного зала, освещенного только огнем камина, отворил маленькую дверь, сам не зная как оказался на улице, под ущербной, но еще яркой луной. По утоптанной тропинке добрел до дерева, устало привалился к стволу. Гронский по крови… Виновный в смерти своих родителей… Виновный во всех бедах несчастного крайна… который люто ненавидит его. И есть за что. Хотя в последнее время Варка как-то забыл об этом. Когда стоишь с кем-то плечом к плечу, как тогда, в Волчьей Глотке, поневоле веришь, что он тебе друг. Но выходит, у такого, как Варка, друзей быть не может. Любить его тоже вроде некому. Мать любила… Салфеточки с рыжими колосьями. Белые булочки на столе.

Подумав еще немного, поглядев на валившуюся набок красную луну, Варка потихоньку развязал опояску, красивую, шелковую, заботливо сплетенную Ланкой. Поискал глазами сук понадежнее.

Забросить шнурок удалось с первого раза. Подергал, начал вязать петлю… Глупо все это. Лучше бы наверх залез. Там, на утесе, есть одно такое место, подходящее. Интересно – с сотни саженей на скалы – это больно или нет? Наверное, все равно больно. Зато в лаборатории полно ядов. Тьфу, совсем забыл. Там же полный горшок ожоговой мази. До утра должен томиться, иначе все пропало. В Стрелицах не меньше дюжины с тяжелыми ожогами. А еще прострел в Быстрицах, гнойный свищ в Язвицах, опасная лихоманка в Кострице. Парнишка лет десяти, и завтра надо будет его навестить. Варка снова потянул за веревку, слегка недоумевая, зачем она здесь, но тут ему прыгнул на спину кто-то весьма тяжелый, повалил на снег и начал душить.