— Вот это да-а! Ты хоть не слепой?

Харо угрожающе оскалился: нечего так пялиться!

— Да ты не серчай, я ж не со зла, — поспешил успокоить его старик. — Диковинка ты для нас, нечасто в наших местах осквернённого встретишь, а скорпиона и подавно. Слушай, а ты хоть помнишь меня? Нет? Я Бернард. А ты Сорок Восьмой, так ведь?

«И кто ещё из нас слепой?»

Старик громко вздохнул:

— А я ведь тоже думал, что не выкарабкаешься. Три недели без сознания проваляться — не шуточное дело. Ты, правда, иногда приходил в себя, но как неживой. С ложечки тебя кормили, что дитя неразумное.

«Радуйся, что я тебе эту ложечку в твой сморщенный зад не засунул».

Представить страшно, что они делали, когда ему нужно было облегчиться… Зато теперь понятно, откуда так знакомы их лица.

Стоп! Три недели в отключке? Три недели, мать его!

Харо подскочил, спугнув старика с койки. В боку взорвалось болью, будто туннельный пёс вгрызся, ноги подкосились, и дощатый пол стремительно врезался в колени. Тошнота подступила к горлу, и его вырвало желчью.

— Вот беда! Куда ж ты, сынок? Нельзя так! Тебе бы отлежаться, сил подкопить, — старик суетливо подхватил его под руку и помог вернуться в кровать.

— Мне… нужно идти, — во рту как вороны насрали. Язык лип к нёбу, с трудом ворочался.

— Да куда ж ты пойдёшь с голым-то задом! — Бернард скрипуче захихикал.

Кое-как устроившись на промокшей от его же пота постели, Харо привалился к стене. Руки от слабости мелко тряслись, дыхание сбилось всего из-за пары шагов, нутро всё горело.

— Простынь позже сменю, — старик сочувственно поцокал языком. — Лихорадит тебя, сынок — будь здоров.

— Воды…

— Держи, — Бернард подхватил с тумбы здоровенную кружку.

Никогда Харо не пил с такой жадностью, даже после Стены Раздумий. Казалось, с каждым глотком к нему возвращалась жизнь, пожар внутри постепенно стихал, а тошнота наконец отступила.

— Кто тебя так, Сорок Восьмой? Кому ты дорогу перешёл? И где твой хозяин?

Три недели… С Ровеной могло произойти что угодно, а он до сих пор еле дышит. Защитник хренов!