— Далеко до Опертама?

Бернард пожал плечами:

— Дня три пешком, если по прямой. А что, тебя там кто-то ждёт?

Три дня — слишком долго, а в таком состоянии ему и суток не протянуть, загнётся где-нибудь в канаве, как пить дать, да и с этой парочкой ещё разобраться нужно. Вроде неопасны, но если узнают, что он беглый — точно не обрадуются. Наверняка ждут награду от несуществующего хозяина. За просто так спасать бы не стали, это же свободные.

— Почему?

— Что — почему? — моргнул Бернард.

— Вы свободный. Почему вы спасли меня?

— Чего это ты ко мне, как к знатному? — лицо старика нахмурилось, став похожим на сморщенное яблоко. — Не надо мне таких почестей, скорпион! И выгоды никакой я не ищу, если ты об этом. Не смог я пройти мимо, да и как, если рядом живое существо погибает! Не по-человечески это.

«Ага, и псов ты подкармливаешь по доброте душевной, и воронов по осени не стреляешь».

— К смергу твою хмарь, старик! Я осквернённый, а не дебил. Говори прямо, чего надо?

Старик насмешливо прищурился:

— Ни слова не понял. Это ты на каком языке сейчас сказал?

Либо этот хмырь совсем дурак, либо прикидывается, но выяснять не было ни сил, ни желания.

— Что тебе нужно, спрашиваю.

— Я ведь с вашим племенем дел не имел, — Бернард сердито сверкнул блёкло-серыми глазами. — Мы люд простой, живём как умеем, рабов не держим — эта роскошь для толстожопых вельмож. И законы у нас простые: чужую жизнь уважаем, всегда помочь друг другу стараемся. Ты Аду не слушай, она никогда кротким нравом не отличалась, но сердце у неё доброе. Она тебя с того света вытащила и ни медяка за это не запросила, а ты тут нас в корысти обвиняешь. Такова, значит, благодарность осквернённых?

А не так-то прост этот свободный! Только придуривается дряхлым сморчком, но закалка в нём чувствуется. Не боится, не юлит, говорит что думает. Это не старшак нахрапистый, такого и уважать не зазорно.

— Так в… ты не из-за награды?

Бернард собрался что-то ответить, но тут вернулась Ада и, глянув в сторону Харо, укоризненно покачала головой.

— Ты б прикрыл своё богатство, женщина всё-таки, смущаешь, — старик хитро подмигнул.

В комнате стояла приятная прохлада, без покрывала жар не так мучил, но раз уж надо… Харо неохотно прикрылся сырой простынёй. Ада поставила рядом с пустой кружкой какую-то склянку с пилюлями и, скрестив руки на груди, сурово воззрилась на него сверху вниз: