Вцепившись в шипы на морде, он из последних сил не позволял зубам Демона сомкнуться. Руки дрожали от напряжения, бестия напирала с неистовой силой. Сдерживать долго её не получится — несколько секунд, может, десяток, и отправится он в последний путь до Земель. От осознания неминуемой гибели вместо страха Харо вдруг ощутил сильнейшую ярость и оттого, что так оплошал, понадеявшись на свой бесполезный хист, и оттого, что ничего не сделал с мразями, измывавшимися над принцессой, и за клеймо, и за своё уродство, и даже оттого, что появился на свет, только потому что пара недоумков случайно заделала его в грязном углу загона. И вся эта ярость хлынула таким нестерпимым жаром, обжигая нутро, что, пожалуй, он и не почувствует, когда зубы демона начнут рвать его плоть в клочья.

Из разинутой пасти пахнуло затхлым дыханием, клыки почти касались его лица. Зарычав похлеще бестии, Харо с досады, уже ни на что не надеясь, всадил кулак в ненавистную морду — просто так, по старой привычке не сдаваться до последнего. Громко хрустнуло, глаза заволокло мерцающей чёрной марью; боли не было, только горячая липкая кровь, струящаяся по коже. На тело навалилась ноющая тяжесть, дышать стало невозможно, точно на грудь бросили здоровенный камень. Обессиленный, с трудом дыша, Харо никак не мог понять, кто кого добил — он Демона или Демон его, но судя по гудящей голове, так и норовившей расколоться на части, он всё ещё жив.

— Вот это бенекомеда! — послышался восхищённый возглас Двадцать Первого.

Харо разлепил сначала один глаз, потом другой. На месте, где когда-то была голова Демона, среди обвисших бурых ошмётков и пульсирующих струй крови торчал кусок позвонка, Морок же с радостной рожей разглядывал обмякшее крыло.

— В жизни ничего подобного не видел! А как ты его одним ударом!..

Харо упёрся руками в склизкое крошево и попытался высвободиться. Заметив его потуги, напарник навалился сбоку, и, наконец, туша поддалась.

— Тяжёлый, гад! — Морок глянул на Харо и издал звук, будто его вот-вот вырвет. — У тебя вся рожа в его мозгах!

Харо продолжал неподвижно лежать, решив, что отдых он уж точно заслужил. Постояв недолго, Двадцать Первый шлёпнулся рядом и гоготнул:

— Славно поохотились!

— Как ты меня нашёл?

— Ты про аномалию? Крутая штука, правда? А так-то эта пакость на всю округу верещала, её только бы глухой не услышал.

— Хорошо, что ты пришёл, — признаваться не хотелось, но Морок неплохо подсобил.

— Да ты и сам прекрасно справился, — друг ткнул его в плечо. — Я прям дар речи потерял, когда вокруг тебя всё замерцало. Как это у тебя получилось?