— Газетчик? — Керс взволнованно подскочил. — И как тебя зовут, газетчик?
— Ян. Ян Шарпворд. Не думаю, что вам известно моё имя, но уверяю вас, я не служу ни королю, ни Легиону, и здесь я по собственной воле.
— Шарпворд? — Керс определённо слышал это имя и даже помнил, при каких обстоятельствах. — Не ты ли писал об осквернённых несколько месяцев назад?
— Да, это был я. А ещё я знаком с господином Максианом, и он многое мне рассказал.
Вот оно как! Интересно, что принцепс наплёл этому писаке?
— Отпусти его, Таран, пусть живёт.
Триста Шестой с разочарованной миной разжал пальцы. Газетчик рухнул мешком в пыль и застонал от боли.
— Можно было и поделикатнее!
— Так зачем ты здесь, Шарпворд?
— Не стану скрывать, я хочу выяснить, кто вы на самом деле: враги или жертвы лжи и геноцида. Если вы позволите мне ненадолго остаться с вами, я буду вам весьма признателен.
Керс внимательно изучал нового знакомого. Открытый дерзкий взгляд, длинноватый нос, слегка нахмуренные брови. В нём не чувствовалось гнильцы, а прямота, с которой он отвечал, даже вызывала симпатию. Конечно, позволить свободному разгуливать по лагерю — не лучшая затея, но газетчик мог бы послужить источником ценных знаний.
— Хорошо, можешь остаться, но уйдёшь ты отсюда только с моего дозволения.
— Чего-о? — опешила Девятая.
— Да-да, безусловно, — поднявшись на ноги, Шарпворд вымученно улыбнулся. — Так это вы Разрушитель? Неожиданно! Я вас представлял… эм… немного крупнее.
— Я Керс.
Газетчик протянул руку:
— Хотелось бы сказать, что рад нашему знакомству, но увы, лгать я не привык. Тем не менее, господин Керс, позвольте выразить вам мою признательность. Вне всяких сомнений, наше знакомство принесёт нам обоим только пользу.
Глава 31
Глава 31
Всю ночь Бернарда терзали кошмары. Ему чудились тени по углам, неразборчивый шёпот, чьи-то тяжёлые шаги за окном. Он просыпался в холодном поту от повторяющегося раз за разом трескучего рыка бестии, вслушивался в тишину и, убеждаясь, что привиделось, снова проваливался в гнетущий сон. В конце концов его разбудил весёлый щебет птиц, нежащихся в первых лучах солнца. Сырая простынь противно липла к спине, волосы склеились на лбу, а во рту стояла горечь, будто полыни объелся. Кряхтя и чертыхаясь, Бернард зашаркал на кухню, но кадка с водой оказалась пуста.