— Уснул вахтенный штурман, а матрос перепутал курс.

— Но по времени это было на вахте старпома, а он у вас не мальчик, — удивленно произнес лоцман. — А впрочем, — он указал на рюмку, — если это, то гоните его в шею. Из-за финна, такого, как он, я уже двадцать лет, как в лоцманах. После выпитой на вахте бутылки польской водки на полном ходу он посадил мое судно на банку у Гельголанда,

Да, подумал я, хорошая весть до начальства долетает редко, теряется по пути, а плохая преград не знает, как говорил Чижиков. Хорошо еще, что наставник не слышал нашего разговора, может, и пронесет в этот раз.

То, что старпом весьма подпортил мне репутацию, было ясно, а вот как выйти из ситуации с меньшими потерями, теперь зависело не только от меня, скорее — совсем не от меня. Ясно было только одно — до конца рейса капитан-наставник должен стать моим союзником, а следовательно, мне предстояло позаботиться о том, чтобы при минимуме его ответственности максимально умножить количество заслуг. Это претило моим принципам, но дурная слава и экипажу была совсем ни к чему — судно в течение двух последних лет и так получало самые непопулярные рейсы, и постоянно упоминалось в числе отстающих во всем, начиная с выполнения плана грузоперевозок, кончая политико-воспитательной работой. Впрочем, не все так уж плохо, ведь я мог получить очень неплохого союзника — первого помощника, которому перед пенсией необходимо оставить о себе неплохую память.

Что из всего получилось, читатель узнает сам. Хочу только сказать, в первом рейсе задачу частично выполнить удалось, что во многом определило отношение ко мне не только моряков, а и руководства пароходства. Но я никогда не ставил это только себе в заслугу. Прежде всего многое удалось благодаря моим учителям, вольным и невольным, дельные советы которых я не забывал и старался не повторять их ошибки.

В Сарпсборге мы грузились трое суток. Этого времени хватило для знакомства с экипажем, проведения первых совещаний и определения задач на ближайшее время. К работе со штурманами старался максимально привлечь наставника, он же выступил перед экипажем с воспоминаниями. Как и думал, к нему активно подключился первый помощник, который неожиданно удивил экипаж оригинальными рассуждениями о жизни и прошедшей войне. В результате многие перестали прятаться в каютах, избегать встреч с командирами, стали больше собираться в свободные минуты на кормовой палубе, исчезали настороженность, отчуждение и подозрительность.

Я больше наблюдал, изучал, присматривался, не проявляя особой активности, но и не упуская бразды правления. Как и говорили, экипаж оказался неплохим, но состоял из четко выраженных групп по интересам. Настораживало пристрастие к рассказам о похождениях в период стоянок, обилие историй, связанных с употреблением спиртного. Для человека, работавшего на таких судах, не секрет, что, вырываясь из стальных объятий тесных кают, моряки торопились приобщиться к обычной жизни береговых людей, попадая к тем, кто проявлял к ним внимание в первую очередь. Жены часто приезжать не могли, нередко из-за того, что порт погрузки сообщали за несколько часов до прихода, а стоянки были короткими. Суда работали, как правило, на перевозке экспортных грузов, в совпорт прибывали в балласте и грузились считанные часы. Из-за отсутствия свободных причалов ожидать погрузки приходилось чаще всего на рейде. Порты Вентспилс, Лиепая и Клайпеда стали для этих судов родными, в Таллин заходили для проведения инспекторских смотров и моточисток, которые вскоре исчезли из перечня технического обслуживания. Их заменили "моточистки своими силами", для которых присутствие в родном порту совершенно не обязательно. Все указанное, плюс частые каботажные рейсы, привело к тому, что на этих судах постепенно экипажи сформировались из моряков "второго сорта", то есть лиц, имеющих за спиной проступки или нежелательные в дальнем плавании наклонности.