Поначалу все шло неплохо, меня беспокоили лишь два моих помощника — старпом и Комраков. Тонкий, но устойчивый запах спиртного свидетельствовал о том, что чиф и в море прикладывается к рюмке, не опасаясь меня, а главное, капитана-наставника, что для меня оставалось загадкой. Если старпом пьет перед зеркалом, рано или поздно это к добру не приведет, постоянно находиться на мостике я просто не смогу, а пьяный "за рулем" в море значительно опасней, чем на земле. Если пьет с кем-то, это еще хуже, не зря "коллективное" нарушение всегда карается более жестоко.

Он, разумеется, прекрасно понимал, что я взял его на заметку, но взгляд старпома словно говорил: — "Ну, давай, устрой мне разнос, покажи свою власть. Вот только доказать ничего ты не сможешь, а капитан-наставник молчит. Пожалуешься ему, экипаж тебе этого не простит, сиксотов на судах не любят. Вахту я несу исправно, судно в порядке, так что лучше не трогай меня, капитан".

Появление первого помощника на судне в день отхода меня расстроило по другим соображениям. Это был известный всему пароходству Дмитрий Степанович Комраков, фигура легендарная, герой многочисленных анекдотичных историй, да и возраста предпенсионного. Складывалось впечатление, что кто-то специально комплектует экипаж из людей значительно старше меня, я на судне по годам был самым младшим. Невольно приходила мысль, что, возможно, это месть начальника отдела кадров за историю с капитаном Гольдштейном или парткома — за комиссара с "Эльвы". В любом случае, похоже, кто-то очень хотел, чтобы я свернул себе шею на первых шагах. После недолгих раздумий решил, что с решительными действиями лучше подождать до Таллина, не обостряя отношений до конца рейса, памятуя, что любой плохой мир лучше войны.

Как только вошли в пролив Каттегат, видимость улучшилась и появилась возможность отоспаться перед приходом в порт. Отдав приказания по вахте и приняв душ, заснул сном, прервать который могли только свисток переговорной трубы, авральный звонок, резкий поворот или остановка двигателя. Проснулся от чувства непонятной тревоги и вибрации корпуса. Создавалось впечатление, что судно намотало на винт сети или погнуло винт. Быстро оделся, вышел на верхнюю палубу и в свете отличительного огня увидал, что волна из-под носового подзора расходится почти под прямым углом с белыми барашками и характерным шипением. Судно шло по мелководью и, судя по всему, глубина была значительно меньше десяти метров.

На мостике стояла тишина. Когда глаза привыкли к темноте, стало понятно, что старпом спит, положив голову на лоцманский столик, прикрыв лицо воротником полушубка. Матрос, увидев меня, закашлялся, но чиф не проснулся. В рубке стоял запах пива и дешевых сигарет. Матрос попытался спрятать в карман пивную бутылку. Я взглянул на часы, было около половины шестого утра. Чуть справа по курсу в окне рубки ярко блеснул огонь маяка, которого там не должно было быть. Стараясь не торопиться и не выдать волнения, перевел рукоять машинного телеграфа на "Стоп", а когда из машины ответили, перевел ее на "Средний назад". От звонка машинного телеграфа старпом проснулся и попытался встать, но потерял равновесие и упал. Дрожа от негодования, я вышел на крыло мостика, и когда судно остановилось, дал команду "Стоп машина". Наступила, как кажется в таких случаях, необычная тишина, хотя двигатель еще работал. Через открытые машинные капы было слышно, как хлопнула дверь в машину, это торопился стармех.