Он изо всех сил попытался не думать: «Но вы умираете, и это ужасно, и что, если Три Азимут и Девятнадцать Тесло правы и этот приказ на геноцид – единственный способ выжить?»

Потому что, если бы он подумал так, никто бы ему не поверил.

* * *

Девять Гибискус ходила из одного конца мостика в другой, туда и обратно, словно какой-то механизм внутри ее массивных округлых форм не мог оставаться на месте, одновременно говоря со своим адъютантом. Махит не могла поверить, что этот разговор предназначался для чужих ушей, а на мостике она, Три Саргасс и половина офицеров. Все присутствующие могли слышать, как обмен репликами порхал между долгими годами дружбы, доверия, споров, которые явно многократно случались между ними, но перестали быть теоретическими, абстрактными. Но как их разговор мог быть приватным, когда Двадцать Цикада находился в испепеляющей пустыне, а Девять Гибискус на своем рабочем месте – на мостике корабля, который его, Двадцать Цикады, трудами содержался в полном порядке? Махит вообразила его с щупальцами белого грибка и с пластиковым контейнером на ладони. Солнце на Пелоа-2 вскоре начнет, наконец, заходить. Она спрашивала себя, держат ли инородцы его за горло или вернулись на свой корабль ждать. Отступили или пытаются изворотливо, если они способны на изворотливость, убедить тейкскалаанца проглотить яд по собственному решению.

Она вообразила, как он открывает контейнер, кладет грибок на язык и уже готов либо умереть, либо решить проблему точно так, как делал это в медчасти «Грузика для колеса». Она вообразила это и обнаружила, что Искандр думает о Шести Пути – или это она думает о Шести Пути, – измотанном лихорадкой, превращенном в кожу да кости старостью и болезнью. Он был готов умереть или решить проблему, даже если при этом он, воспользовавшись лселской имаго-машиной, перестанет быть самим собой.

«Приятно знать, что он был не единственным тейкскалаанцем, который предпримет такую попытку?» – спросила она, обдуманно формулируя вопрос в пустой отраженной комнате их разума.

<Мне его не хватает>, – сказал Искандр, и его слова отчасти были ответом на ее вопрос. Яснее становился прилив скорби, тоски и гордости… «Да, – как бы говорил он, – но Шесть Путь никогда бы не оказался в такой ситуации, так что никто не может знать».

Девять Гибискус тенью проходила мимо стеклянного фонаря мостика, ее фигура то скрывала, от открывала все еще присутствующие очертания корабля инородцев, который высадил переговорщиков на Пелоа-2. Он висел, вращаясь, а она ходила, разговаривала.