Я снова повернулась к Матасу. Признаю, мне было трудно не винить Вонвальта.

– Мне сказали, он пришел туда, чтобы найти тебя, – негромко сказал сэр Конрад. – Не сомневаюсь, им двигали любовь и забота. – Вонвальт говорил мягко, и от его слов мне на глаза навернулись новые слезы. – Скоро состоится суд, – сказал он. – Сегодня я получу от Бауэра и Вогта признания…

– Вы думаете, мне не все равно? – рявкнула я. Меня переполнял гнев. Я раскраснелась, и у меня внезапно закружилась голова. – Вы думаете, все это имеет для меня теперь хоть какое-то значение?

Вонвальт остался на месте. Он смотрел на меня так, будто пытался извиниться одним взглядом, но было ясно, что говорить он ничего не собирается. То ли ему было неловко, то ли он считал, что Матас был допустимой потерей для успеха миссии, то ли и то и другое. Как бы там ни было, я хотела, чтобы он ушел.

– Убирайтесь, – прорычала я. – Я не желаю вас видеть.

Вонвальт кивнул.

– Как скажешь, – сказал он и ушел.

Я рыдала до тех пор, пока не охрипла и не выплакала все слезы.

* * *

Люди приходили и уходили. Я слышала обрывки новостей: что монастырь был распущен, что монахи и монахини были задержаны и ждали допроса, что лорда Саутера арестовали и что Легионы шли на город, дабы восстановить в нем порядок и взять казначейство под стражу.

Все эти сплетни были либо лживы, либо сильно преувеличены. Действительно, пока я днями и ночами дежурила у постели Матаса, люди сэра Радомира допрашивали всех обитателей монастыря. Эмилию арестовали и посадили в городскую тюрьму. Были совершены и другие аресты, а также несколько драматичных, но коротких схваток, во время которых приспешников Вогта либо убили, либо задержали, после чего казнили в соответствии с законом.

Монастырь не был распущен, но большую часть его деятельности – за исключением той, что была жизненно важна для города, – временно приостановили. Большинству монахов и монахинь запретили покидать кельи и выпускали их только для того, чтобы они могли поесть в общей столовой. Думаю, власти города боялись, что если они окажутся вместе, то сплотятся и взбунтуются, но я понимала, что большинство обитателей монастыря были совершенно безобидны.

Бауэра привезли в тюремной повозке, которую конвоировали имперские солдаты из путевого форта в Греше. Слухи о его причастности к убийству собственной жены распространились по городу как пожар, и я слышала, что, когда лорда везли в городскую тюрьму, толпа освистала его и закидала камнями. Какой бы приговор ни вынес ему суд, в обществе ему точно предстояло стать изгоем.