Вонвальт поднял глаза на барона, словно только заметил, что тот сидит за столом. Он долго молча смотрел на него; однако на этот раз в намеренном молчании Вонвальта ощущалась свинцовая тяжесть, и никто не осмеливался обратиться к нему.

А затем Вонвальт медленно улыбнулся.

Хангмар, обезоруженный, неуверенно улыбнулся в ответ. Янсен – единственный, кто мог сравниться с Вонвальтом в гибкости ума, – тоже был вынужден растянуть губы в улыбке, словно готовясь услышать концовку анекдота, который он не до конца понимал. Саутер, как всегда потный и взволнованный, даже издал сдавленный смешок.

Вонвальт продолжал улыбаться, но лишь я одна видела, что это на самом деле за улыбка. Она была холодной и беспомощной, как у человека, который проиграл в игре с высокими ставками, хотя мог одержать победу, если бы был повнимательнее. Вонвальт впервые увидел, как выглядит со стороны его прежняя наивность. Он словно посмотрелся в зеркало. В Хангмаре и Янсене он увидел то же, что видела в нем Августа, – непоколебимую и совершенно ошибочную уверенность в нерушимости государства. Несмотря на все доказательства обратного, они все еще охотно верили в то, что раз Империя была столь обширна, обладала армиями, сложным бюрократическим аппаратом, религией и другими могущественными институтами, то она просто… все выдержит. Что она представляла собой нечто большее, нежели сумму своих частей, а не являлась одним огромным всеобщим заблуждением, на поддержание которого требовалось все время тратить уйму золота и крови. Мы только что видели, как двое непокорных лордов и один безумный священник за день чуть не уничтожили один из ее городов. Было нетрудно представить себе, что, будь у Клавера еще несколько недель и пять или десять тысяч солдат, он смог бы совершенно изменить тот мир, который мы знали.

Когда Вонвальт понял это, он совершенно преобразился. Он не избавился от злобы и не восстановил свой личный моральный кодекс – о том, что его принципы изменились, мне еще предстояло узнать всего через несколько недель. Однако он внезапно преисполнился целеустремленностью, которая хотя бы на время достойно имитировала и первое, и второе.

Он встал, и мы встали вслед за ним, хотя и замешкались от того, что были сбиты с толку.

– Вестенхольц умрет на рассвете. Я решил перенести его казнь на более ранний срок. – Вонвальт повернулся к Саутеру. – Пожалуйста, возведите ночью на рыночной площади виселицу.

– Э-э-э… конечно, милорд, – пролепетал Саутер, но Вонвальт уже стремительно шагал прочь из зала.

– Идем, Хелена, – бросил он мне через плечо. – Ты должна приготовиться к нашему отъезду.