XXX Прощание с Долиной

XXX

Прощание с Долиной

«Встретить Правосудие зачастую означает столкнуться с бесчувственной машиной, настолько лишенной всего человеческого, что, беседуя с ним, вы будете думать, будто говорите с ходячим учебником. Однако нельзя не усомниться в том, мудро ли это – предоставлять неограниченную власть какой-либо категории людей. Разве может Орден на самом деле искоренить из души человека каждую предвзятость, каждый предрассудок и каждую причуду?»

– Расскажите мне, как он это сделал.

Наступил рассвет, и тяжелый ливень начал хлестать Долину. Вонвальт и я стояли у камеры маркграфа. На этот раз с нами пришел сэр Радомир. С наших плащей капала вода, и она же стекала по каменным стенам, на которых за ночь появились пятна плесени. Поскольку по законам общего права человек считался невиновным в совершении преступления до тех пор, пока его не объявляли таковым суд или Правосудие, сованские постановления предписывали строить городские тюрьмы основательно, так, чтобы заключенным жилось в них в какой-то степени комфортно. Все-таки не все, кто попадал в тюрьмы, выходили из них признанными преступниками. Однако из всех императорских указов, касавшихся судебного процесса, этому следовали меньше всего, что неудивительно. Однажды Вонвальт сказал мне, что эффективность судебной бюрократии любого государства полностью соответствует милосердию его граждан, а сованцы были мстительным народом. Одна из величайших ироний жизни заключалась в том, что чем лучше относились к преступникам, тем меньше совершалось преступлений, но попробуйте объяснить это родителям убитого ребенка или торговцу, которого только что жестоко ограбили на большой дороге.

Вестенхольц как раз и стал жертвой этой умышленной оплошности. Замерзший, изголодавшийся, облаченный в лохмотья, скрывавшие всевозможные побои, он был окончательно сломлен. Я дивилась тому, сколько жалости ощущала к нему. Конечно, я ненавидела маркграфа, причем с момента нашей первой встречи. Он был отвратительным существом и не заслуживал ничего, кроме смерти. И все же, глядя на него, бледного и истощенного, я испытывала всеобъемлющую грусть. Разве мы могли ощущать моральное превосходство над ним, если позволяли тюремщикам пинать его ногами и лишать еды?