– Я имею право на благородную смерть, – брызгал слюной Вестенхольц. Страх, который Вонвальт вселил в него в тюрьме, снова уступил место гневу.

– Вальдемар Вестенхольц, – сказал Вонвальт, не обращая на бывшего маркграфа внимания. Его голос гремел, как раскат грома. – Двадцать восьмого дня Эббы вы ввели в Долину Гейл войско собственных дружинников. Безо всякой законной причины в мирное время вы убили и стали причиной гибели множества подданных Императора. Посему я обвиняю вас в убийстве и в государственной измене.

Я также обвиняю вас в убийстве или подстрекательстве к убийству сэра Отмара Фроста, леди Кэрол Фрост и других жителей деревни Рилл, находившейся в провинции Толсбург, неизвестного числа месяца Госса.

По этим обвинениям его императорское величество Лотар Кжосич IV, действуя через меня, его Правосудие, сэра Конрада Вонвальта, признает вас виновным и приговаривает к казни через повешение сегодня, седьмого дня Виртера. Вы хотите что-нибудь сказать?

– Я имею право на благородную смерть, – повторил Вестенхольц. Несмотря на то что выглядел он изможденно и жалко, бывший дворянин смог собрать весь оставшийся у него яд и адресовать его Вонвальту.

– Вы имеете право на смерть, – сказал Вонвальт. – Если вы хотели, чтобы она была благородной, то вам следовало вести себя благородно.

– Закон гласит совсем не это! – прокричал Вестенхольц, снова тщетно пытаясь вырваться из рук державших его мужчин. – Вы не имеете права меня повесить!

Вонвальт наклонился к нему поближе. Он заговорил тихо, так, чтобы его слышал лишь Вестенхольц, но я стояла достаточно близко и разобрала сказанное:

– Вот разница между листом бумаги и сталью. Если вы до сих пор этого не уяснили, то скоро поймете.

Когда Вонвальт отступил назад, Вестенхольц переменился в лице. К нему наконец пришло осознание того, что он никакими словами или действиями не изменит свою судьбу. На моих глазах его дух надломился, лопнул, как слишком сильно натянутая тетива. Бывший маркграф обмяк, и его пришлось держать, чтобы он не упал.

Вонвальт кивнул двоим палачам.

Молния эффектно расколола небо, когда Вестенхольца подтащили к петле. Я повернулась к сэру Радомиру, но вид у него был мрачный и решительный, и я поняла, что не найду в нем союзника. Он был простым человеком, радевшим за простое правосудие, и не задумывался над хитросплетениями общего права.

Толпа снова заулюлюкала. Некоторые, по-видимому, те, кто потерял родных или друзей, надрывали глотки, выкрикивая страшные ругательства. Проявление всеобщей ярости было мощным – и кто мог их винить? Мне не хватало благородства, чтобы, глядя на то, как умирает Вестенхольц, не испытать некоторое удовлетворение. Я ненавидела его и не отрицала, что мир живых станет без него только лучше. Но всякое утешение, которое я могла получить от казни, сводилось на нет тем, как она влияла на Вонвальта. Кажется странным, что я цеплялась за такую мелочь – все же смерть есть смерть и казнь есть казнь. Отрубили бы Вестенхольцу голову или повесили – какое это имело значение?