— Ты как, Андрей? — она угадала его состояние и сменила тон. — Тяжелый выдался день? Идем ужинать.

— Прошу меня извинить, я не стану ужинать сегодня. И в шахматы играть не смогу… я помню, что обещал тебе реванш, но вынужден перенести партию на завтра. Мне лучше лечь пораньше. Я зашел пожелать тебе доброй ночи.

— Так-так, — Саша вскочила с кресла, подошла к нему, нахмурилась. — А ты вообще сегодня ел?

— Не припомню… вероятно, не успел. Да и аппетита не было.

— Не пойдет! Никуда это не годится. Я вижу, тебе теперь плохо. Но если не поешь, и завтра лучше не станет. Поверь, я знаю, о чем говорю. Мы идем ужинать, это не обсуждается.

Среди людей его круга такое поведение сочли бы бестактным, даже назойливым. Вера, при всей их близости, никогда бы себе такого не позволила. Но Саша, как и сам Щербатов, была армейской косточкой и действовала по-военному прямолинейно. Если сегодня разрешить товарищу разнюниться, завтра он может не успеть прикрыть тебе спину. Едва ли Саша и вправду держала его за фронтового товарища, но въевшиеся за годы войны привычки так просто не вытравить.

Щербатов вскинул ладони:

— Как скажешь! Кто я такой, чтобы спорить с комиссаром!

Он раскаялся в сказанном прежде, чем договорил: эта шутка могла обидеть Сашу, она ведь больше не была комиссаром. Но та лишь опять состроила рожицу и решительно пошла в малую гостиную. Ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Кстати он осознал, что и в самом деле голоден.

Так уж сложилась его жизнь, что чужая жена и чужие дети — самое близкое, что у него есть к семье.

— Да, я соглашусь, что взгляды господина Ницше на мораль достаточно одиозны, — сказал Щербатов за столом, разливая по бокалам просекко. — И вдобавок успели в известной степени устареть. Однако я рекомендовал эту книгу, поскольку полагаю, что тебе полезно будет ознакомиться с понятием ресентимента. Успела до него дочитать?

— Увы, нет. Давненько я не читала на немецком, а Ницше еще и так сложно строит фразы…

— Непременно следует заказать русский перевод его сочинений. Благодарю за напоминание.

— Можешь своими словами объяснить, что это значит — ресентимент?

— Да, разумеется. Это чувство враждебности, направленное на то, в чем человек видит причину своих жизненных неудач.

— Ну, — Саша задумчиво прикусила кончик вилки, — это же чертовски естественно. Когда кто-то мешает тебе жить, ты его ненавидишь. Разве бывает иначе?

— Дело не в ненависти самой по себе, а в том, как она искажает мышление человека. Ты выстраиваешь свою систему ценностей, свою мораль так, чтобы предполагаемый источник разочарования очернить, а себя — обелить. Через это ты оправдываешь свои слабости, представляешь их как нечто нравственное, снимаешь с себя ответственность за собственную жизнь. Тебе ведь это знакомо, Саша?