— Знакомо-то знакомо… Но погоди-ка! Я, кажется, продралась через достаточное количество страниц этой книжки — как через колючую проволоку, ей-богу — чтоб понять, к чему твой Ницше клонит. Дай угадаю, дальше там будет про то, что этот вот ре… ресентимент — мораль рабов! А есть еще некие господа, волевые и благородные, и они-то уж выше этого!

— Ты несколько упрощаешь, — Щербатов улыбнулся. — Но суть схватываешь верно.

— Да у всех твоих философов люди неизменно делятся на высшую и низшую касту!

Саша так резко отмахнула рукой, что едва не опрокинула бокал.

— Так и у Маркса тоже, на господствующие и угнетенные классы…

— Но Маркс как раз призывает это изменить! И не приписывает высшим классам каких-то особых нравственных высот! Классовая теория вообще внеморальна!

— Дорогая моя, изволь, я найду для тебя множество примеров пошлейшего морализаторства у Маркса. Но, прошу меня извинить, не сегодня. Время позднее.

Саша кивнула и принялась рассеянно собирать со стола грязные тарелки.

— Оставь свои пролетарские обыкновения! — засмеялся Щербатов. — Прислуга уберет. Идем спать, день выдался долгий…

С тех пор, как Саша стала жить с ним, Щербатова почти перестала донимать бессонница. Сны, впрочем, тоже не приходили — к чему, ведь Саша рядом, только протяни руку.

Эта ночь, на беду, сделалась исключением.

Ему снилось, как он бредет через деревню — верно, заброшенную. Не дымили трубы, не мычала скотина, не галдели дети. Снег заносил фасады и заборы. Но пустой деревня не была, во сне он знал это совершенно отчетливо. Из темных провалов окон за ним наблюдали. Люди были слишком слабы, чтоб выйти к нему — а он слишком слаб, чтоб войти к ним. Он ничем не мог им помочь, хлеба у него не было.

Улица вывела к сельской церквушке. Перед ней была установлена мраморная статуя: женщина, держащая на руках мертвое тело, замершая в невыразимой скорби. Откуда здесь, в этом захолустье, Пьета? Щербатов подошел ближе и убедился, что к творению великого Микеланджело это произведение не имеет никакого отношения: и женщина, и тот, кого она оплакивала, были предельно истощены. И они не были статуей. Женщина медленно подняла голову, посмотрела на него — без гнева, без упрека, с одной только бесконечной печалью.

У нее было лицо Веры.

Он дернулся всем телом и от этого проснулся. Сердце бешено стучало где-то возле горла. Щербатов застыл в оцепенении, тяжело дыша. Саша спросила сквозь сон:

— Случилось чего?

Он не ответил, пережидая волну холодного пота. Каждый вдох давался с трудом, словно грудь придавило каменной плитой.