– Он всегда был скромным. Факт.

– Так что же он мне оставил?

– Книгу, конечно. У него и были-то только книги и иконы. В плане стяжательства отец Серафим – самый настоящий монах. Но книгу, как я понял, непростую – его личную Библию, с которой он прожил всю свою жизнь. Она очень странного самиздатовского формата, вся затертая, но, думаю, для вас будет постоянным напоминанием о нем. Может, через нее вы еще больше сблизитесь. Возьмете же?

– Конечно!

– Подождите, пожалуйста, сейчас принесу. Минут десять, – ответив на безмолвный вопрос, сказал монах и побежал в сторону монастырских келий.

Вернувшись, он отдал Аркадию ветхую, изрядно потрепанную книжку в мягкой зеленоватой обложке без всяких украшений и надписей – даже креста не было, – напечатанную на папиросной бумаге, мало напоминающую Книгу Книг. Страницы были настолько тонкими, что психолог сильно удивился тому, что все они до сих пор на месте и корешок, скрепляющий их, не развалился. Притом что пользовались книгой очень часто – она вся была испещрена многочисленными пометками, за которыми явно скрывалась некая хитрая система. Ее разгадке Кузнецов сразу же пообещал посвятить все свое свободное время. Он открыл Библию, которую уже успел окрестить серафимовской. Она раскрылась в самом конце на месте, где, по всей видимости, очень долго лежала закладка.

«И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и все, что на нем, землю и все, что на ней, и море и все, что в нем, что времени уже не будет; но в те дни, когда возгласит седьмой Ангел, когда он вострубит, совершится тайна Божия, как Он благовествовал рабам Своим пророкам», – прочитал Аркадий.

«Пожалуй, прав монах, книжка действительно позволит мне сохранить отношения с батюшкой и, может быть, даже еще больше с ним сблизиться», – подумал Кузнецов. И мысленно поблагодарил усопшего: «Спасибо за наследство!»

Поток желающих попрощаться с отцом Серафимом не иссякал три дня и даже создал некоторое напряжение в древнем квартале Москвы, где располагался монастырь. Это событие привлекло внимание СМИ, для которых, как выяснилось, фигура ушедшего архимандрита была как красная тряпка для быка. Некоторые, наиболее «либеральные» из них, буквально сочились сатанинской злобой в адрес покойника, припоминая все его неудачные (с их точки зрения) высказывания и странные (в их глазах) поступки. Впрочем, поведение «четвертой власти» было вполне закономерным – как истинная проститутка, она очень хорошо понимала, кого можно кусать безболезненно, а от кого может и прилететь, поэтому на последних если и нападала, то очень аккуратно, стараясь не завышать уровень децибел собственного гавканья. На отца Серафима «этика» прессы не распространялась, так как он не был ни негром, ни геем, ни несостоявшейся бабой или политическим узником, борющимся за права никому не интересных меньшинств, а также не был представителем власти, способным нанести ответный удар. И «журналисты» оторвались во всю мощь своей провинциальной фантазии, которую большинство столичных акул пера, несмотря на долгое пребывание в столице, так и не смогло изжить, являя оную в момент ощущения себя четвертой властью. Издеваясь над новопреставленным, пресса не чувствовала угрызений совести, искренне считая, что делает полезное дело, «обличая» «религиозного мракобеса». Выглядел этот оголтелый наезд как реставрация антиклерикальной пропаганды начала XX века. То есть он был наглым, топорным и местами без толики интеллекта.