– Ладно, – вызывающе надменно сказала жена, хотя взгляд ее заметно потеплел. – И все же! Как ты объяснишь свое внезапное погружение в Библию?

– Я так понял, исповеди не избежать?

– Ни малейшего шанса. Даже не надейся.

– Сложновато, но попытаюсь… – Кузнецов задумался. – Понимаешь, и это, скорее всего, прозвучит банально и ты сейчас меня запишешь в какие-нибудь свидетели Иеговы, но эта книга действительно перевернула мой внутренний мир. Даже, неверное, не столько она, сколько комментарии отца Серафима внутри. А еще точнее – сочетание комментариев, текста и моих воспоминаний о нем. Все вместе. Он, знаешь ли, был удивительным человеком. В первую очередь потому, что казался абсолютно обыкновенным. Более того, когда я с ним только познакомился, он показался мне настолько заурядным, что меня тоска разобрала. Честно признаться, если б не любопытство, не стал бы вообще его консультировать. Но что-то тогда заставило меня выслушать батюшку. И в каждом разговоре я открывал в нем все новые грани, наполненные очень глубокими смыслами, которые он раскрывал мне маленькими порциями, как будто боялся, что если расскажет обо всем сразу, то я просто-таки не смогу вместить.

– Ты о человеке вообще говоришь?

– Конечно! Но он был отнюдь не стандартным! Когда я говорю про грани, то имею в виду, что это были как бы его интересы, но для него они были не просто абстрактным знанием, а частью мироздания, с которой он не просто чувствовал связь, а был в нее органично вплетен.

– Вот ты завернул!

– Не смейся, пожалуйста. Очень сложно формулировать. – Аркадий прервался. – По тому, как он рассказывал о тех или иных вещах или дискутировал со мной о них, чувствовалось, что он не просто знает о них теоретически, а как бы вплетен в них, что он живет с ними в одной парадигме, как будто для него нет времени и пространства. И исходя из его постулатов следует, что все мы равнозначны с точки зрения Вечности. Представляешь, самый последний бомж равен какому-нибудь Чингисхану, потому что все мы части одного целого – единого и бесконечного. С одним только «но», заключающимся в том, что только в наших силах это понять и соединиться с целым и бесконечностью. Только это невозможно понять логически, можно лишь почувствовать. Однако если ощутил хотя бы раз, что ты не просто ты, а нечто большее, то забыть это уже невозможно. И после уже ничего не имеет значения.

– Даже я?

– Ну вот опять! Конечно, ты имеешь значение. А для меня – первостепенное. – И Кузнецов в подтверждение своих слов поцеловал жену. – Просто очень-очень сложно об этом понятно говорить. Я-то не отец Серафим.