Как тогда на Ольховом острове, Снефрид перекусила нить и поцеловала его плечо. Эйрик приподнял ее подбородок и нежно поцеловал в губы. При этом он сохранял такой же отрешенный вид и даже немного хмурился, будто старался этим поцелуем самому себе напомнит, что он – человек.

– И ты это тоже сними, – он кивнул на ее платье. – Когда здесь будет Один, он не сможет ждать. Платье пострадает.

Снефрид намотала нить на подобранный камень и зашвырнула в воду. Обернулась – Эйрик уже шел прочь, держа под мышками с одной стороны свою медвежью куртку, а с другой – ягненка.

Когда он скрылся за темными кустами, Снефрид еще постояла, глядя на небо и воду, одинаково синие и гладкие, и на белое око луны меж ними. Об Эйрике она не хотела думать – ей оставалось только ждать. Она смотрела, смотрела, пока два одинаковых залива и две одинаковые луны, соединенные белой дрожащей дорожкой, не заполнили все ее существо. Темнота сгущалась, хотя благодаря луне оставалась еще прозрачной, и казалось, что можно, если вдохнуть слишком глубоко, втянуть в себя весь этот мир – небо, воду, луну, остров и сосны. Ведь этот остров – и есть Средний Мир, а она – и женщина, и богиня, единственная женщина между небом и морем, подруга луны.

Снефрид расстелила на каменистой земле медвежью шкуру, неторопливо разделась с таким чувством, будто освобождается от лишнего, ненужного, и села на шкуру, продолжая глядеть на залив. Лунный свет скользил по ее коже, одевая ее в сияние и подтверждая их родство. Она распустила волосы, чтобы и они напитались лунным светом: она разглаживала их, пропуская между пальцами, любовалась их блеском – теперь никто не отличит одну от другой, небесную луну от земной. Упади сюда чей-то взор – поверил бы, что луна спустилась на каменистый остров отдохнуть от своих вечных странствий и зная, что здесь некому ее потревожить.

А может, она назначила здесь встречу кому-то, кто от тоски по ней не спит девять ночей…

От ветерка по обнаженной коже пробежали мурашки, и все существо Снефрид затрепетало – она казалась себе такой же легкой и подвижной, как поверхность воды. В ней нарастало ожидание, постепенно переходя в нетерпение. Она чутко прислушивалась к ночи, но не различала ничего, кроме легкого шума ветра в ветвях. Она ждала, что вот-вот из мрака донесется рев разбуженного зверя – но ничего подобного не было, лишь чайки кричали над заливом.

Она легла на шкуру и потянулась, глядя на луну. Иные говорят, что луна – это глаз Одина. Но который глаз – тот, которым он видит мир извне, или тот, которым он смотрит изнутри – из колодца Мимира? Один раз в месяц Один три ночи подряд открывает тот, сокровенный, внутренний глаз, чтобы видеть всю суть вещей, глядя на них из бездны, откуда все выходит и куда все скрывается…