— Я помню, — повторил Вилбер и взглянул эмиссару прямо в глаза, заставив того вздрогнуть от взрыва янтарных искр: — Но теперь не уверен, что это правильно.

— Ты не уверен, что мы должны трудиться на благо общины? — не веря своим ушам, просипел Эберн. — Но благополучие…

— Благополучие общины — прежде всего, — прорычал командир гвардии, явно раздосадованный недопониманием. — Я не уверен в том, что наше будущее связано с Атланской империей.

Эмиссар замер. Тревога, злоба и растерянность Вилбера обрели форму и смысл. Впервые этот огромный и решительный гатляур столкнулся с чем-то, о чем у него никак не получалось сформировать конкретное мнение. Все, чего он добился и к чему еще только стремился, стало казаться не совсем правильным, потому что община на протяжении очень долгого времени жила не так, как должна была. Но как это исправить, он не знал.

— Я понимаю, — наконец произнес Эберн, сбавив тон. — Понял, когда почувствовал… когда почувствовал. И я тоже сомневаюсь. Мне даже страшно. Страшно снова провалиться в ту пучину первобытной дикости. Но вместе с тем я осознаю, что городская жизнь завела гатляуров в тупик. Надо что-то менять.

— Тогда побыстрее закончим миссию и вернемся в общину. Нам есть что обсудить с Абеларом и остальными. Такие вопросы решаются вместе.

— Да плевать на одержимого, — отмахнулся эмиссар. — Пусть бледнорожие сами с ним разбираются. Нам этот фарс больше не нужен.

— А что, если община нас не поддержит? Что, если мы спешим с выводами? Что, если атланы затаят на нас обиду? Они так просто не отстанут, — рыжий гатляур подпер потяжелевшую голову кулаком. — Нет. Проблемы настоящего надо решать в настоящем. А проблемы будущего мы будем решать, когда оно станет настоящим.

Вилбер сильно изменился. В его словах не чувствовалось уверенности, но он изо всех сил старался не поддаваться сомнениям. Командир гатляурской гвардии не сдался и не впал в отчаяние, даже столкнувшись с пугающей неопределенностью. Но отчего тогда эти редкие порывы воздуха, лениво снующие меж стволов и просачивающиеся сквозь паутину ветвей, так упрямо раздувают едва тлеющие угольки беспокойства?..

— Может, ты и прав, — нехотя согласился Эберн. — Правда, я почему-то уверен, что теперь не смогу жить по-прежнему.

В кронах деревьев вновь прошелестел ветер, утягивая за собой тревожный порыв. Черная с подпалинами шкура эмиссара на мгновение встала дыбом, странное ощущение заставило его содрогнуться и обернуться. Но позади никого не было. Или лучше сказать, что там уже никого не было?

Однако все повторилось. Разведчик, приведший Эберна к командиру, пригнулся и прислушался к окружающим звукам, задержав дыхание. Дремлющие гатляуры открыли глаза и одним плавным движением встали на ноги, озираясь по сторонам.