— Конечно, — улыбнулся Эберн. — Как только мы вернемся в Камиен, я сразу же поговорю с Абеларом. А затем мы все вместе определим наше будущее. Лучшее будущее.

— Спасибо… Простите меня.

— Главное, что ты обнаружила свои слабости. Не позволяй им снова взять верх над тобой.

Тревога окончательно рассеялась. Деревья снисходительно смотрели на гатляуров сверху вниз и лениво покачивали ветвями, пропуская настырные ветра сквозь густую листву. В охотничьих угодьях воцарилось спокойствие, облаченное в скромные одеяния из пышущей свежестью зелени и ярких лучей солнца, слишком долго пребывавшего в плену туч. Хотелось бы, чтобы весь мир был столь же умиротворенным и прекрасным. Увы, желания тут ничего не значат.

— Я рад, что ты вернулась, девочка, — прорычал Вилбер, поморщившись от боли в шее.

Консалия посмотрела на командира, устало прислонившегося спиной к дереву. Ее глаза испуганно расширились, как только она заметила глубокие раны на его теле. Как будто не веря, что эти жуткие отметины оставили ее когти и клыки, фра-гатляур вновь осторожно слизнула кровь со своей мордочки. На вкус отвратительно. Даже хуже, чем осознание собственного проступка, который… А, собственно, в чем именно она была не права?..

«Какой мерзкий зуд! — поморщился Эберн, пытаясь почесаться сквозь легкий кожаный доспех. — Надо помыться. Хотя если о нем не думать, то он сам пройдет».

Однако неприятное ощущение становилось только сильнее. И дело явно не во въевшейся в кожу грязи. Значит, где-то рядом враг? Одержимый?

— Вилбер, — позвал эмиссар.

— Что? — откликнулся раненый гатляур. Видимо, он не почуял никакой угрозы.

«Раны мешают ему сосредоточиться, — понял Эберн, настороженно глядя по сторонам. — А вот Консалия напряглась. Она тоже что-то заметила».

Тревога нарастала.

— Тебе не кажется, что…

— Да, верно, — прорычал Вилбер и повернулся к бойцам, до сих пор крепко державшим лейтенанта: — Хватит уже. Развяжите ей руки. И отпустите.

Эмиссар замер, почувствовав, как шерсть на загривке встала дыбом.

— Нет! — воскликнул он.

Но слишком поздно.

— Не смей им приказывать! — Консалия бросилась вперед, едва ощутив ослабшую хватку. — Я у них главная! Я их вожак, а не ты! Я вожак!

Даже Эберн не успел среагировать на внезапный рывок. Он не ожидал, что фра-гатляур вновь впадет в ярость. Ее душевное расстройство оказалось тяжелее, чем предполагалось. Момент, когда Консалию еще можно было спасти, уже упущен.

«Я совершил ошибку, — признал эмиссар, с трудом проталкивая свое тело сквозь загустевший из-за застывшего времени воздух. — Бедная девочка…»