— И что же ты видишь теперь?

— Справедливость.

Трехрукий посмотрел на опрятного мертвеца и скривился. Шов на его щеке разошелся, кусочек иссохшей плоти повис на толстой нитке.

— Я понимаю чувства Ахина. Но в истреблении всех жителей Бирна нет ничего справедливого.

— Да, — согласился Перевернутый. — Это действительно несправедливо.

— Однако ты все равно видишь справедливость?

— Конечно.

— Но…

— Позволь мне объяснить, — опрятный мертвец ткнул пальцем в сторону утесов, за которыми находится Камиен: — Создания Света казнили сотню невиновных темных существ за преступление горстки сонзера, которые, к слову, на момент суда уже были мертвы. Более того, после этого остальные столичные рабы лишились последних остатков своих жалких прав. Было ли это справедливо?

— Нет.

— Бирн сгорел, его жители мертвы, — костлявый палец Перевернутого обвел широкой дугой долину и остановился на столбах подсвеченного огнем дыма: — Люди в этом поселении расплатились жизнью за провинность нескольких человек, а также за попустительство тех, кто обо всем знал и ничего не предпринял. Справедливо?

— Нет.

— А что есть несправедливость в ответ на несправедливость?

— Еще большая несправедливость, — отвернулся Трехрукий.

— Именно. Но в нашем мире это называется возмездием, что есть проявление справедливости. Бесконечный цикл насилия, в котором все правы.

— Потому-то мы и должны изменить наш мир.

Трехрукий взялся за лопату и принялся закапывать могилу знахарки Илакаи. Простая и понятная нежити работа. Благое дело, пропитанное горем. Прямо как восстание одержимого.

Ахин очнулся на крыльце. Сел, посмотрел по сторонам. К нему отовсюду ползли воспоминания. Фрагменты памяти размеренно складывались в мозаику последних событий, но в ней оставалось слишком много белых пятен. Он осознавал факты, видел суть, понимал, что забытое таит в себе невыносимую печаль. Но не чувствовал ничего, кроме легкой досады.

— Аели мертва, — прошептал одержимый.

И ужаснулся своему спокойствию. Темный дух забрал все. Даже внутреннюю пустоту.