Так что я шагнул к высокой двери, опять-таки сторожко, на цыпочках, взялся за вычурную ручку, отметив мимоходом, что бронза хорошо начищена…

Сбоку почти бесшумно открылась вторая дверь, и тут же раздался громкий удивленный возглас…

Я резко развернулся в ту сторону, держа наготове секиру, – и буквально остолбенел в нешуточном удивлении.

Не было никакого отвратительного чудовища – а ведь примерно такой образ сложился у меня в голове после признаний Грайта. Передо мной стоял самый обычный человек. Никаких просторных рукавов и опущенного на лицо капюшона мантии. На нем был самый обычный кафтан и штаны без стрелок, чуточку непривычного фасона, но ничем особо не отличавшиеся от тех, что я видел на постоялом дворе и в городе. Желтые кожаные башмаки, широкий матерчатый пояс с затейливой большой пряжкой, смахивающей на золотую. Непокрытая голова. В руках ничего, что могло бы сойти за оружие, а на поясе – ни кинжала в ножнах, ни кобуры, вообще ничего.

Но главное – лицо! Добродушная, румяная, толстощекая, ласковая физиономия Деда Мороза с новогодней открытки, разве что без бороды, но с красивой седой шевелюрой, напомнившей мне Знахаря. Казалось, такой человек только и делает, что переводит старушек через дорогу, тетешкает на коленях внуков, а в жизни и мухи не обидел…

Все это в мгновение ока пронеслось у меня в голове и прочно отложилось в памяти – человеческая мысль, давно известно, быстрее молнии… На лице у него застыло безмерное удивление, не чета, наверное, тому, что испытал я. Однако я уже опомнился, напомнил себе, что Зло может выступать в разнообразнейших обличьях, в том числе и надежно маскирующих до поры до времени его нутро, – а вот ватак (кто же это еще?) не мог оправиться от изумления, быть может, самого сильного в его жизни…

Он неуверенно – именно неуверенно! – сделал три шага вперед и, кругля добрые, внимательные глаза, спросил:

– Кто ты такой и как сюда попал?

Я прекрасно понял каждое слово – ах да, вигень… Промедление, в полном соответствии со старой пословицей, было смерти подобно, и я, чувствуя, как на смену удивлению приходит ярость, сказал:

– Да вот проходил мимо и решил заглянуть в гости…

Удивление мало-помалу исчезало с его лица – оно оставалось добрым и душевным, но я звериным – или охотничьим – чутьем ощущал, что он овладел собой. И хладнокровно прикинул, куда бить.

И тут… От ватака словно хлынула волнами, то ослабевая, то усиливаясь, несказанная доброта, благожелательность, сочувствие, дружеская теплота. Твердое намерение без колебаний его прикончить вдруг показалось чем-то таким противоестественным, мерзким, извращенным, что я ощутил рвотный позыв, и державшие древко секиры пальцы стали вялыми, непослушными…