– Могу я… вернуться сейчас?

– Конечно же, нет, – рычу я. – Ты вымоешься и что-нибудь съешь. Лишь тогда – и только тогда – я отпущу тебя к нему. А я тем временем посижу с Леандром.

Она поворачивается ко мне и пронзает свирепым взглядом. Я пытаюсь не замечать ее гнев, глядя, как Грета и Кларис ведут Давину через деревню.

Фульк остается и наконец позволяет себе облокотиться о стену хижины и сползти по ней на землю, словно его юное тело покидают все силы.

– Спасибо, – произносит он, не глядя на меня. – Не знаю, сколько еще я смог бы выносить ее взгляд. Она совершенно не в себе.

– Она хоть немного спала? – интересуюсь я.

Фульк мотает головой.

– Иногда она немного дремала. Но всегда, когда она засыпала, ей становилось плохо, и ее рвало.

– Я пойду к Леандру. Ты добудешь себе поесть что-нибудь приличное и ляжешь в нормальную кровать. Если что-то изменится, я тебя найду.

– Но…

Резким жестом я заставляю его замолчать.

– Нам достаточно беспокойства за Давину. Беспокоиться еще и о тебе я не хочу.

Он кивает. На его лице отражается облегчение, когда он с трудом поднимается на ноги и, шатаясь, идет через деревню в поисках теплой еды и мягкой постели.

* * *

Как и обещал, я сижу с Леандром. Несмотря на широко распахнутое окно, в доме ужасно воняет блевотиной.

Впервые с момента его ранения я рассматриваю его. Дыра в глазнице и выпуклый рубец, доходящий почти до переносицы, выглядят устрашающе. Но больше всего беспокоит, что он до сих пор не пришел в себя.

Я слышал о людях, которые ударялись головой, и никогда больше не просыпались. Они хоть и жили, но чахли внутри – запертые в ловушке спящего тела.

– Ты должен проснуться, слышишь? Давина тебя ждет. И мы тоже ждем, когда ты придешь в себя.

Я говорю с ним, рассказываю о повседневных вещах, происходящих в деревне. Кто с кем поссорился, кто в кого влюбился, чьи коровы дают больше всего молока.

Рассказываю ему о войне против Эсмонда.