Лама Чова закончил выкладывание костей. В воздухе повисла гнетущая тишина. Харше показалось, будто все вокруг исказилось. Пространство стало резиновым, а время остановилось. Никто не шевелился, поэтому картина, застывшая во мраке, вокруг ламы и стоящих рядом масляных светильников, которые бросали искаженные блики на его лицо, делая его то демоном, то добрым волшебником, металась как ночной мотылек. Из-за копны спутанных волос, покрывавших собой всю его спину, он выглядел необузданно диким, устрашающим, но цепкий внимательный взгляд выцветших от старости глаз приводил ум окружающих к диссонансу, отчего они начинали сомневаться во всяком явлении, в каждой вещи, что видели и слышали, проверяя их на достоверность и не находя в этом никакой опоры. Хотя он сам был здесь, он сам и являлся той опорой, единственной на что можно положиться, но Харша как будто все время избегала этого. Ведь положиться хотелось на нечто надежное, постоянное, достоверное. А гуру Чова не производил такого впечатления. Он сам будто был частью некоей пластичной субстанции, застывшей лишь на время, чтобы вновь, внезапно и неожиданно для всех начать меняться. Только что он сидел, не дрогнув ни одним мускулом, закончив свой рассказ будто бы на полуслове, не сделав никаких нравоучительных выводов из притчи, и тут же резко хлопнул в ладоши три раза, так, что подскочила не только старушка, но и все без исключения хозяева и гости.

– Иди, иди отсюда. – Мастер отталкивал от себя маленького ягненка. – Беги в загон. – Он еще три раза хлопнул в ладоши, но уже тише, будто прогоняя животное. Ягненок побежал куда-то во тьму. И, прежде чем Харша начала хоть что-то понимать, всем телом ощущая, как вселенная вновь обретает знакомые очертания, превращаясь из резиновой, натянутой как струна, как тетива лука, в нашу обычную, знакомую с детства, твердую, скучную, ничем ни примечательную, бабка упала на колени со слезами на глазах.

– Батюшка мой, помилуйте, да что же нам делать-то теперь?! Бедным несчастным. Мы же простые скотоводы. Не владеем никакими богатствами, но все бы отдали, чтобы в ад не попасть. Скажи, миленький, как, как же нам в ад-то не попасть. Ведь не накопили же за всю свою жизнь ни единой добродетели. Ни на песчинку в Чистых землях не накопили. Что поделать-то? Прошу тебя, объясни нам. – И она стояла на коленях, умываясь слезами, падала ниц и причитала, а ее родные с такими же скорбными лицами сидели рядом, одними глазами подтверждая глубокую просьбу.

Харша мельком взглянула на землю, где лама Чова раскладывал кости, но не увидела там ровным счетом ничего. Она замешкалась. Обеспокоенным взглядом искала ответ на лицах монахов, но те словно надели маску отрешенности. Каждый погрузился внутрь себя, не мельтеша по сторонам в поисках ответа, который и так был им известен. Но для нагини ничего не было ясно. Она сидела, сопротивляясь единственной фразе, что всплывала в ее сознании. «Ну не мог же он его воскресить. Это невозможно. К тому же, мы съели его. Мы съели все мясо». И она все хотела кинуться к дому, проверить, осталось ли мясо в кастрюле или приросло обратно к барашку. Но тут ее тронула маленькая ручка тулку. Он заговорщически наклонился к ней, а его пальцы пытались пробраться в сжатый кулак принцессы. Очнувшись, она разжала руку и там тут же блеснула яркая конфетная обертка.