Это было бесцельно и бесполезно. Трачу время зря, пока другие практикуют. Но все же было сложно заставить себя заниматься тем, значение чего виделось с трудом. Они выросли здесь, сроднились с божествами, мантры которым читают сутками напролет. Я здесь лишь около года. И с удовольствием твердила бы мантру, чтобы снова призвать на встречу синеглазого в царской короне, что может входить в комнату – не входя в нее. Но она не знала его имени. Лама Чова – это не он, она уже давно поняла это. Вычислила. Но невозможно было отрицать их связь. Близкую как у матери и ребенка, ближе, чем у влюбленных и друзей. Настолько близкую и настолько другую, отличную от всего, что испытывала ранее. Связь учителя и ученика сложно передать словами. Это и отеческое, и дружеское, очень закрытое, интимное, наполненное обязательствами и чистой преданностью. Вера подобной силы, что скажи лама Чова – Харша иди прыгни со скалы, то Харша пойдет и прыгнет, потому что знает, чувствует, что он никогда ни при каких обстоятельствах не пожелает ей вреда, и понимает абсолютную правдивость, искренность, чистоту его помыслов, карта дорог которых навсегда останется для нее тайной. Будто зрячий ведет слепого. Что будет, если слепой вдруг усомнится? Станет спрашивать и выпытывать «А зряч ли ты? И что ты видишь? И как это выглядит?». Ибо, что бы не описывал зрячий слепому – тот не способен распознать это как истину. И если он говорит – там пропасть, не ходи туда, значит так и есть. Разница лишь в том, что сейчас доверяясь учителю, ты слеп лишь на время. Доверяясь ему больше и больше, следуя его наставлениям, глаза мудрости прорежутся и сам будешь видеть.

Вдоль дороги камни, исписанные священными символами, выкрашенные красками, выдолбленные в камне. Лежат тут веками. И пока она шла, размышляя об оке мудрости, заметила на крупном камне вдалеке глаза Будды. Она частенько встречала их раньше, но никогда не хватало времени постоять, подумать, поразглядывать. Художник не обладал хорошей техникой, а может местный камень был неудобным материалом, но даже издалека заметила простоватость работы. Марианна поехала изучать тханкопись. Повезло, она и без обучения хорошо рисовала. Арсалиэ была художницей. А у Харши, наверное, получилось бы еще хуже, чем было здесь. Но все же мысль автора была ясна. Завиток между бровями. Полуприкрытые веки. Запредельный взгляд. Хотелось бы когда-нибудь ощутить его. Вот бы увидеть его воочию. Вот так, своими собственными глазами. Не статую и не рисунок, а здесь и сейчас. Она прошла чуть дальше, не отрывая взгляда. Повернулась, посмотрела куда он смотрит. Вдали горы у самого горизонта – оттуда они пришли. И перед ними голая, утомляющая однообразностью пустыня, идя по которой оставляешь все мысли и остается лишь ветер и стук сердца. Дыхание. Она прошла еще дальше, повернулась на прощание и тут заметила между камней за большим глазастым камнем спрятавшуюся влюбленную пару. Харша пригляделась. Те целовались. Такие юные и страстные, что принцесса аж сморщилась от отвращения. Фу, люди. Как можно! Зажиматься за святыней. Эта молодежь – вообще никаких идеалов. Она сюда приехала черт знает откуда, а они живут тут и внимания ни на что не обращают. Молодые были так увлечены, что не замечали ее. Но это и не удивительно. Харша всегда двигалась бесшумно, как Селдрион или Аймшиг. Хорошо, хоть просто целуются, значит еще не полный разврат. Она повернулась и пошла дальше. Мысли о мудрости больше не приходили.