Девушка в ответ улыбнулась то ли печально, то ли радостно. Харша уже где-то видела такую улыбку. Силилась вспомнить. Незнакомка положила руку мягкой ладошкой на косматую голову старика, утешая. Он снова пал ниц, а она с любовью гладила его по голове. Нагини пыталась не сводить с нее глаз. Чудилось, что вот-вот и должно произойти нечто важное, чего нельзя пропустить. Предчувствие свербело в сердце. Небо на горизонте начинало светлеть. Приближался восход. Ночь словно обозлилась на прощанье и резко похолодало. Старик и девушка не двигались. Это длилось так долго, что Харша решила, что видит лишь трюк, магическую иллюзию. Она зевнула и потерла глаза. Йогин сидел со спиной прямой как палка, в позе для медитации перед костром. Взгляд его полуприкрытых глаз был обращен перед собой и в никуда. Харша снова потерла глаза. Девушка исчезла, испарилась в ночном сновидении. Гуру Чова открыл глаза шире и недовольно произнес:

– Иди уже спи. Чего сидишь здесь всю ночь? Хорошо бы медитировала, а то просто дремлешь и бездельничаешь как обычно.

Харша молча поднялась и поползла к своей палатке. Уже засыпая, она вспомнила этот взгляд. Этот взгляд был у золотой статуи богини в Дхарамсале.

Пустыня безвременья

Пустыня безвременья

Её окружала кромешная мгла. Левее от небольшого выступа в скале, на котором она сидела, располагалась дверь, в данный момент замурованная от пола до потолка. Харша сама смазывала камни раствором из глины, добытой в безлюдной пустоши, где она находилась так долго, что само понятие времени растворилось. Хотя по людским меркам не очень, около трех лет, но постоянно пребывая в кромешной тьме и тишине, не соблюдая привычные каждодневные ритуалы, начинаешь постепенно забывать о том, что у времени есть свои рамки, о том, что оно вообще существует и для кого-то что-то значит. Раз в неделю, снаружи раздавались три осторожные удара обломком дощечки о красноватый камень скалистых уступов. Через какое-то время, она поднималась и выдвинув самый нижний не закрепленный камень, затягивала внутрь пакет с цампой и ведро воды, выставляя наружу такое же пустое. Человек снаружи брал ведро и незаметно удалялся, а камень задвигался на место. И она садилась обратно, на свернутый кольцами хвост, чтобы продолжить погружаться все глубже и глубже в недра ума.

В те моменты, когда она отвлекалась, что происходили с ней все реже и реже, да и только в то время, когда она ела, отходила ко сну или только просыпалась, с ней случались яркие приступы воспоминаний. Словно всё было наяву.

Вот лама Чова взбирается вверх, а она за ним. Выходят на перевал и взгляду открывается широкая долина, окруженная песочно-бурыми, с красными вкраплениями, холмами и сизыми горами вдалеке. Они идут по дорожке меж круглых разбросанных повсюду серых камней, как ожерельем украшенными желтыми полосами другой породы. На камнях вырезанные символы, мантры, что кажется, все это поле, подпираемое у горизонта гроздьями холмов, заговорено сотнями и тысячами практиков, что были здесь до неё. Их заботливые, иссохшие от старости руки проделывали всю эту работу. Не спеша выдалбливая в камне свои письмена, размешивая пестиком краску, промазывая, прокрашивая их кисточкой. Где-то здесь, вероятно и лама Чова приложил свою руку, как его учитель и его, и его… И ей тоже предстояло внести свою лепту. Так тихо, что кажется – мир остановился, замер. На перевале еще был ветер, а здесь, словно испугавшись нарушить звучание каменных мантр, ветер стихал, и несмотря на то, что долина была открыта по всем направлениям, всегда было тихо. Даже зимой.