Тем не менее прошло уже года четыре, а она все никак не могла умереть. Болезнь тянулась, пятно то увеличивалось, то уменьшалось, но не исчезало полностью. В первый раз, когда начало уменьшаться, она чуть ли не прыгала от радости, думая, что начала выздоравливать. Но вскоре все вернулось на круги своя, словно пятно держало ее в заложниках, коварно манипулируя. Но теперь ей было уже все равно.

Лама Чова передал ей все что знал и сам удалился в затвор. С тех самых пор, как она заживо замуровала себя в пещере на высоте около семи метров над землей, чтобы подняться на небольшой выступ перед которой, надо было местами карабкаться, держась за веревку, прошло уже около трех лет. Она больше не практиковала ничего кроме Великой печати, держась Алмазной колесницы, словно эта была та самая веревка, по которой нужно было лезть наверх, чтобы не улететь в расщелину и не разбиться намертво. Лама Чова был прав, говоря тогда, что солнце взошло на юге, что Харша его солнечный ученик, чему сама откровенно не верила, обращая внимание лишь на то, как часто ругал ее. Ни один из живущих в тех местах монахов не продвигался с такой скоростью. Может дело было в ее прошлых заслугах или в том, что, прилагая постоянную концентрацию для того, чтобы обращаться в человека, шаматха111 давалась ей просто, возможно вера в учителя сыграла первую роль, а может, невероятная упертость или нависшая угроза смерти, но она мчалась вперед, проглатывая учения одно за другим, как скоростной поезд.

Живя в том крошечном домике, она простила себя, за то, что так и не отыскала Селдриона, чтобы рассказать ему правду. Простила и отпустила упущенное зря время жизни, все время, когда увлекалась всем чем угодно, лишь бы не делать ничего полезного. Она простила и Аймшига за все его гадкие выходки, а приняв, полюбила. Поэтому, когда в один из дней он подошел со спины к сидящей на краю обрыва, свившей кольцами хвост, взглядом пытающейся дотянуться до самого края земли, то, не тая ничего на душе, она просто и ясно улыбнулась ему. Со всей незатейливой простотой, которая так подкупала людей в глазах ламы Чова. Улыбнулась так, словно ничего никогда и не было, словно расстались они лучшими друзьями. С тех пор Аймшиг изредка приходил к ней. Он всегда появлялся с гостинцами, принося вкусности из мира людей и немного стыдился, когда она хотела разделить трапезу с ним. «В следующий раз, я принесу еще больше» – говорил он так, словно сердится, отчитывая ее за щедрость. А ей просто было приятно молча сидеть рядом с ним, делясь деликатесами, которые он так ревностно подбирал для нее. Бывало, они подолгу сидели на пороге дома и Аймшиг жаловался на то, как приятели и подчиненные бросили его, как только он начал терять силу, обретенную за счет Марианны. Сперва боялся поднимать эту тему, боялся, что и она отвернется от него, как другие, стоит ему упомянуть имя девушки, но так хотелось пожаловаться кому-то, поныть, когда судьба распорядилась с тобой так жестоко, несправедливо, по его мнению. Но Харша настолько изменилась, что он перестал чувствовать себя рядом с ней бывшим слугой, рабом, мерзавцем и кровопийцей. Рядом с ней, ему начинало казаться, что есть все-таки и в нем нечто хорошее, раз его так ценят и ждут. Он пытался быть ненавязчив, обращаясь со вновь обретенной дружбой, как с хрусталем. Теперь-то понимал, чего может лишиться. Поэтому, когда вновь приходил, невидимкой постукивая в дверь, всегда в волнении ожидая новой встречи, то со стороны сам себе казался неловким. И всегда умилял её напускной деловитостью, с какой бывало доставал из-за пазухи палку копченой колбасы или маленький контейнер с маринованными осьминогами. И Харша всегда вздыхала замученным душам животных, но никогда не отказывалась принимать подарки, всегда нарезая и подпихивая в его сторону первый кусок.