Именно он теперь каждую неделю приносил ей маленький мешочек с цампой, сливочным маслом и ведро воды. Сейчас других даров она не принимала. И он тосковал по тем вечерам, когда они сидели вместе, разглядывая уносящиеся в даль облака, каждый раз удивляясь безветрию долины. Он смотрел, как тонкая рука, в которой теперь просвечивали все косточки, а кожа превратилась в белый пергамент, забирает сквозь отверстие в стене его подношения, выставляет пустое ведро наружу и снова закрывает просвет камнем, и думал о том, что никогда не понимал этих смертных, которые словно всю свою жизнь ищут себе партнера, свою любовь и вторую половинку. Он от души смеялся над любовью и теми, кто верит в нее. И теперь, иногда тоскуя по Харше, ему казалось, что на самом деле, он просто инвалид, неспособный на эмоциональный диапазон людей, а тем более богов. И Церин всегда встречал его внизу спрашивая шепотом, все ли в порядке и можно ли, в следующий раз пойти вместо якши, но тот всегда отвечал отказом, боясь, что когда-то не сможет увидеть даже её руку. Когда они отходили подальше, то опять начинали ругаться, потому что Церин ревновал, а Аймшиг цинично насмехался над ним. Ведь какой дурак поверит, что ему есть дело до какой-то сумасшедшей дуры, похоронившей себя заживо.

И эта полоумная отшельница сидела в пещере, не слыша, даже не зная о том, какие страсти кипят снаружи. Как борются за честь приносить ей пищу те, от кого она давно отрешилась, те, бывшие ей ровно дети, родные сердцу, но уже выросшие, взрослые дети.

Денно и нощно мрак окружал ее. Сначала она двигалась на ощупь, долгое время, больше года. Иногда начинало казаться, что наоборот, вокруг нее не тьма, а свет. Все залито ярчайшим белым светом. Но стоило поморгать глазами, и галлюцинация проходила. Но с течением времени моргание или нажатие на глаза перестало помогать. Ей казалось, что она сидела в белоснежной комнате, со множеством зажженных светильников и стоит ей открыть глаза пошире и она сможет увидеть всю эту комнату, светильники, а может солнце, находящее будто бы в зените, пронзительно отражающееся от зеркального пола, а потому распространяющего свой свет во всех направлениях. Но когда она открывала глаза шире – ничего не происходило. И она отпустила это видение, как отпускала сотни предыдущих. Просто покоилась в этом свете, когда он приходил и не волновалась его отсутствием. Пока наконец, она вновь не проделала тот же фокус с попыткой поднять глаза и сфокусироваться в темноте и перед ней появилось видение. Она видела его во сне раньше, но даже не догадывалась, что не только она уже видела это. Теперь же всё было как в реальности. Она увидела себя сидящей посреди огромной, сколько глаз доставало пустыни, или каменной плоской площадки коричнево-желтого цвета. Вплоть до горизонта не было видно ни деревца, ни привычной горы или речки. Напротив, местность была сухой, пустой, ровной словно ладонь. А над землей простиралось еще более бескрайнее небо. Яркого, насыщенного сине-голубого цвета. Этот цвет был настолько живым и явным, что даже нереальность оттенка не могла породить сомнений в его существовании. Он приятно дополнял, оттенял желтизну пустыни. Харша поняла, что цвет этот был точно таким, как бывал у лазурита. Интенсивный, насыщенный. Может все небо было сделано не из воздуха, а из тверди драгоценного лазурита.