Гораздо охотнее он поддержал разговор, когда я поинтересовался насчёт самого важного и, пожалуй, самого трудного, что ждало меня во (или на) Фрисландии: насчёт местного языка, который мне рано или поздно предстояло выучить, если я собирался в здешних краях задержаться. Начал я с того, что спросил, как у них называется «лес». Оказалось, что названий много, в зависимости от того, о каком именно лесе идёт речь, растёт он или срублен и тому подобное. Однако самым распространённым словом служило «боскус», которое Тим считал пришедшим к ним из латыни, на что мне пришлось возразить, сказав, что из латыни пришло бы слово «сельва» или «сильва», а boscо говорим мы, итальянцы. Стали выяснять, как будет дерево. Оказалось, «арборус». Это уже, действительно, было ближе к латыни с её arbor, нежели к нашему итальянскому albero. Кстати, и к английскому тоже, потому что если вы думаете, что «растущее дерево» по-английски tree, а «спиленное» – wood, то вам стоит заглянуть в словари, где вы обязательно найдёте слово arbor, которым, как я слышал, в США называется целый праздник – День Древонасаждения. А вот «лошадь» оказалась в здешних краях ни с английским, ни тем более с латынью не связанной – «хестус». Тим сказал, что корень у слова типично скандинавский. Так я выяснил, что у них вместо привычных нам артиклей каждое существительное и прилагательное имеет сложную структуру окончаний, которые к этому корню присоединяются. Причём эти окончания, как в латыни, зависят от рода. Иначе говоря, если у меня есть конь, я должен сказать нечто вроде «Их хаб хестус», а если у меня кобыла, то должно получиться «Их хаб хеста». Это же касалось и определений, то есть прилагательных. Потому что если у меня быстрый конь, то он «раску хестус», а если быстрая кобыла – то «раска хеста». Во множественном числе род, разумеется, терялся, но не до конца. Так получалось, что «вообще быстрые лошади» назывались по-фрисландски «раски хести», а вот если говорящий хотел подчеркнуть, что все быстрые лошади – кони, он мог сказать «раскуи хести». Соответственно, когда бы речь зашла о табуне, где одни кобылы, они бы превратились в «раскаи хести».

На этом уровне я ещё кое-как новые мне слова схватывал и даже кое-что запоминал, но потом Тим решил усложнить урок и заговорил о падежах. Тут я моментально скис, потому что понять, почему если у меня есть всё тот же конь, то «Их хаб хестус», а если у меня его нет, то «Их нон хаб хестум», было выше моих лингвистических способностей. Тим заверил меня в том, что я привыкну, и поспешил порадовать, мол, зато у них гораздо проще обстоят дела с глаголами, даже проще, чем в английском, то есть спряжение по лицам и числам отсутствует полностью: что «я имею», что «мы имеем», что «он имеет», неважно – использоваться будет одна и та же форма «хаб». Это же касалось и временных различий, потому что в прошедшем времени ко всем корневым основам надо прибавлять «у», а в будущем – «а». Иначе говоря, «я имел» звучит как «их хабу», а «я буду иметь» – «их хаба».