В сознании Гоблиновича промелькнуло воспоминание о том, как он едва не лишился жизни. Елдыринец невольно содрогнулся.

– Итак, я тебя прощаю, – продолжала Хельмимира. – Вернее, нет: читатель тебя прощает… Он прощает тебя, потому что однажды ты был готов пожертвовать собой за идеалы партизанского движения. Так вот, дорогой, не предавай эти идеалы.

Последние слова мундиморийки смутили Гоблиновича. «Что она несёт? – думал бедняга, изумлённо уставившись на Хельмимиру. – Она и впрямь отождествляет себя с неким «собирательным читателем»? И что у ней за новая привычка везде вставлять слово «ересь»?»

Тем временем, Хельмимира вновь уселась за стол.

– Итак, – заговорила она спокойным, деловитым тоном, – ты перепишешь рецензию. И лучше покажи её мне, прежде чем отослать господину Шкупердяеву. Думаю, нам следует как можно скорее известить автора о том, что его роман не будет опубликован. Вопросы?

Гоблинович не верил своим глазам: вместо яростной фурии перед ним опять сидела практичная госпожа советник.

– Ты всё понял? – повторила Хельмимира. – Есть вопросы?

– Никаких вопросов, – ответил Гоблинович. – Но я хотел сказать, что идея в романе всё-таки есть…

– И какая? – ледяным тоном спросила Хельмимира.

– Идея в том, что мы с тобой неправы, и невозможно всех идиотов сделать умными. Народ всегда будет покупать развлекательные книжки «на вечер». Любовь к дешёвому чтиву нельзя уничтожить, а идеальная культурная среда – утопия.

Хельмимира подняла взгляд – и в глазах её снова вспыхнула ярость.

– И ты с этим согласен? – спросила она, бледнея.

– Не важно, согласен я или нет. Важно, что идея присутствует.

– По-твоему, любые идеи заслуживают того, чтобы транслировать их обществу? – произнесла мундиморийка, повысив тон.

– Ты сама говорила, что идеи нельзя критиковать. С ними можно либо соглашаться, либо не соглашаться… Я просто пытаюсь быть объективным.

Хельмимира смотрела на Гоблиновича в упор.

– Скажи мне: ты хочешь уничтожить ширпотреб как явление? – резко спросила мундиморийка.

– Конечно, хочу, – ответил Гоблинович и тут же осёкся: что за категоричные формулировки?

– Тогда ты должен отказаться от своего сопливого релятивизма и перейти на сторону правды, – убеждённо заявила Хельмимира. – Пойми: третьего пути не дано. Если мы будем потакать бездарям, пытаясь найти смысл в их писанине, мы вернёмся туда, откуда пришли. Как ты собираешься бороться с ширпотребом, когда твой ум отравляет ересь? Ты пропустил роман, который отрицает идеалы партизанского движения… Выходит, ты и сам предал эти идеалы?

Гоблинович был ошарашен: Хельмимира загнала его в какой-то логический капкан. Теперь было ясно: нельзя критиковать никакие идеи – кроме тех, против которых выступает госпожа главный советник. Под жакетами-кружевами осталась прежняя сердцевина.