– Хельмимира, – тихо произнёс Гоблинович, – а ведь партизанского движения больше не существует…

Хельмимира резко вскочила из-за стола.

– Замолчи! – вскричала она. – Как ты смеешь?! Партизанское движение будет существовать до тех пор, пока будут существовать невежество, ересь и ширпотреб! За что, по-твоему, погибали наши братья и сёстры?

– Они погибали за свободу, – произнёс Иннокентий.

– Не обещала я вам никакой свободы! – воскликнула Хельмимира. – Я обещала вам качественное искусство – и я своё слово сдержу!

В кабинете повисла тишина. Заложив руки за спину, Хельмимира снова прошлась от стола к большому портрету Чехова, который висел на стене. Гоблиновичу вспомнились слова Гардиальда о том, что мундиморийка помешалась на древних авторах.

– Впрочем, – сказала Хельмимира уже намного мягче, – я всё понимаю… У тебя тяжёлая работа. Каждый день тебе приходится сталкиваться с десятками образцов отупляющего искусства. Не каждый разум выдержит.

Иннокентий, который до этого сидел, опустив голову, устремил на Хельмимиру изумлённый взгляд. Её лицо неожиданно приобрело спокойное выражение – и чем-то нехорошим веяло от этого спокойствия.

– Теперь я вижу, что сильно переоценила то, насколько устойчив твой разум, – продолжала мундиморийка. – Разумеется, тебе пришлось тяжело… Иди домой и отдохни хорошенько.

Она остановилась прямо напротив Гоблиновича. Тот, ничего не понимая, продолжал сидеть перед её столом.

– Иди домой и отдохни, – повторила Хельмимира.

– А что делать с рецензией? – спросил Гоблинович.

– Перепишешь завтра… или на днях.

Иннокентий вышел от Хельмимиры подавленный и абсолютно сбитый с толку. С одной стороны, мундиморийка была права: цензор обязан бороться за то, чтобы к читателю поступали только самые качественные произведения. Но, с другой стороны, елдыринец понимал: все эти разговоры об «идеалах партизанского движения» и «ереси в искусстве» попахивают одержимостью.

Как только Иннокентий переступил порог своей квартиры, его встретил взволнованный Бабельянц.

– Ну что? – спросил старик. – Как прошла встреча с донной Франческой? Она согласилась продать вишнёвый сад?

– Свихнулась твоя Франческа, – угрюмо отозвался Иннокентий, разуваясь.

– Так это же прекрасно! – обрадовался Бабельянц. – Теперь она точно отдаст мне все свои денежки!

Поздним вечером прилетел Гардиальд. Он привёз плохие новости: ещё один их общий знакомый – Карел Плешак – попал в больницу для душевнобольных.

– Состояние отмены алкоголя, – констатировал Гардиальд. – Говорят, в последнее время они обретались на даче у Хиляйло – после того, как Хельмимира уволила Плешака из Комитета.