Иннокентий перечитал письмо. Пришло время принимать решение. Первой мыслью было отказать автору – и же тут елдыринец поймал себя на малодушии. «Всё-таки прав Гардиальд, – подумал он с горькой усмешкой. – Легче просто выбросить непонятную вещь, чем разобраться в ней как следует». Внезапно он осознал, что всё это время пропускал лишь те романы, которые шли по «проверенным схемам»: «правильная» идея, чёткая структура, классический стиль повествования… Так было проще и безопаснее.

«Э, нет, брат, в этот раз не выйдет, – сказал себе Гоблинович. – Не для того я цензор, чтобы бегать от сложностей».

Он собрался с мыслями и за короткое время написал как можно более честную рецензию на «Все идиоты, а я просто сволочь». Только теперь он мог признаться себе в том, что на самом деле ему понравилась книга. И пусть она не соответствовала всем критериям качества, которым его учили на курсах литературной критики, он чувствовал в ней тонкую иронию. Автор словно бы подмигивал читателям.

«Скопирую себе на память», – решил Иннокентий.

С лёгким сердцем он отправил рецензию в издательство. Несмотря на то, что вчера у него забрали около шести карло-саганов чистого энтузиазма, Гоблинович ощущал небывалый прилив сил. Он даже похвастался Гардиальду, что пропустил роман. Тот прислал ему в ответ голограмму большого пальца.

«Нет на свете счастливее человека, чем тот, кто сделал всё правильно», – подумал Иннокентий и даже решил сохранить эту фразу для своей пьесы.

Он принялся за работу над остальными романами и теперь был гораздо смелее в оценках – так, будто за спиной у него появились зачатки крыльев. Он ощущал себя космическим лосем, свободно парящим где-нибудь на орбите Пищимухи.

«А если посмотреть с другого ракурса? – рассуждал Гоблинович, оценивая очередной роман. – Возможно, я чего-то не вижу?»

Так прошло ещё несколько дней – и все они были наполнены радостным трудом. Нашлось даже время поработать над пьесой. Однажды после обеда Иннокентию позвонил Гардиальд.

– Бонмарито в психушку забрали, – сообщил он. – Паническая атака на фоне депрессии. С ним был Чепухеня, когда это случилось.

Бонмарито был их общим знакомым и боевым товарищем. В последнее время он, как и Гоблинович, занимался цензурой. Иннокентий помнил, как иногла на заседаниях цензоров Бонмарито защищал «спорные» произведения и настаивал на том, что нельзя загонять творчество в какие-либо рамки. «Опасная у меня работа, однако», – подумал Иннокентий, узнав неприятную новость. Однако даже она не могла омрачить его душевный подъём. Впервые за много лет он чувствовал себя по-настоящему свободным.