Она вытягивает вперед руку, и та не встречает сопротивления, затем чувствует спиной щекотку и гадает, не забрался ли невидимый гость ей за спину, в мертвую зону между лопаток. Если перевести взгляд, можно посмотреть в зеркало, но если она так сделает, увидит, что происходит. Вдруг увидит Лённрота, бледного и призрачного, но лишь в отражении? Белая рука тянется из зеленоватого посеребренного стекла. Белые зубы в ухмылке.
Нейт выдыхает и отшатывается, затем садится, обнаружив себя в предсказуемо полном одиночестве и столь же предсказуемо в своей постели.
Она встает, включает свет и варит кофе. Что проку от проверки на сон, ругает себя инспектор, если во сне ты забываешь ее провести? Затем, поднося чашку к губам, она вспоминает и улыбается. Пусть снились кошмары, сегодня ночью она кое-что узнала. Смит и Хантер. Хантер и Смит. Допрос, да. Но и раньше. Она называла его Оливером.
Как он сумел сохранить это в тайне? Диане Хантер было достаточно спросить, кто это, даже в кресле, и Система ответила бы, как сообщила бы ей время дня или температуру воздуха. Она ведь собирает и распространяет факты. Не воротит от них носа.
Оливером, не Смитом.
Они дружили.
Инспектор касается терминала и смотрит, как на стене собирается схема дела.
* * *
Некоторое время Нейт чувствовала нарастающую уверенность, что в записи допроса скрыто осмысленное и осознанное послание, адресованное если не ей лично, то кому-то вроде нее. Все в построениях Дианы Хантер имеет двойное дно. Она сама сдалась: хорошо. Но чего еще она добилась этим? Она знала, что будет сопротивляться, а сопротивление может стоить ей жизни. Значит, понимала, что начнется расследование обстоятельств ее смерти — или любого другого тяжелого увечья, — и вести его будет инспектор.