Хор, славящий богиню на широких ступенях храма, был одет не в беззастенчиво счастливый канареечный, как певчие в Сильване, а в более разумный и тёмный горчичный, да и слушателей собралось не так уж много. В Оттии привыкли почитать Надзирателей – не тех, кто ушёл, а тех, кто остался… Лексий нашёл себе местечко у постамента Ференца Отти, грозно возвышавшегося над своей площадью в развевающемся каменном плаще. Если о легендарном и, может быть, вовсе никогда не жившем на свете Гэйноре из «Знамения власти» впору было писать эпические поэмы, то первый оттийский король вдохновлял на сказки, от которых кровь стынет в жилах. Столетия бережно хранили предания о том, как он сажал неугодных на кол, смеха ради кормил любовниц собачьим мясом или, набрав в своих вечных войнах пленных, выпускал их в лес, чтобы, на потеху соратникам, устроить охоту… А ещё о том, как он сшивал из лоскутьев щерящихся друг на друга княжеств огромное целое, которое назвал своим именем. Оттийцы считали этого человека великим. Король-варвар для варварской страны, потерявшейся – потерявшей себя – среди лесов, где-то между Степью и морем… Не тяжела ли Регине его призрачная корона? Или нет, не корона – шлем, вон тот самый, который Ференц держит на локте…

Хор пел вдохновенно и стройно, но ни у кого в нём не было такого чистого голоса, как у Лады. Прикрыв глаза, Лексий слушал с уже давно привычным, глубоко-глубоко вросшим чувством сосущей тоски по чему-то далёкому… пока с изумлением не понял, что сегодня его тянет не в Питер. Что сегодня он вспоминает не земной Новый год – не куранты, не утомительные посиделки за семейным столом, не обманутое ожидание чуда, – а Ларса, который два года назад прятался с ним от дождя в храме с витражами. Или тот, прошлый Айдун, когда господин Стэйнфор решил, что в школе уже достаточно людно, чтобы устроить настоящий торжественный ужин, а ученики Брана одни сбежали на кухню и были в тот вечер только друг с другом…

На мгновение Лексию показалось, что если бы вселенная предложила исполнить любое его желание, и он сказал бы «хочу домой», то оказался бы именно там.

Он больше не напоминал Раду о том заклинании и человеке, который его написал. Другу было не до того, и Лексий решил, что и ему самому, кажется, всё-таки не к спеху.

Хор закончил одну песнь, дал людям мгновение тишины, чтобы вздохнуть, и начал новую. Девушки с распущенными волосами, непривычно длинными по оттийской моде, двинулись по площади, осыпая её бумажными цветами из пёстрых мешков. Где-то в отдалении, слева, большие башенные часы начали бить, напоминая о другом городе и другой башне. Урсульские астрономы предупреждали: сегодня над миром раскрывал свои крылья год Огнептицы, сулящий горе и смуту. Бумажные лепестки падали на брусчатку, как ранний снег; Ференц смотрел, нахмурившись, и спящий в камне ветер раздувал его плащ…