–Потому что они – твои искушения!

Задумался, но мыслями пошёл по поверхности, не стал углубляться, не желал, чтобы любовь стала разочарованием. Не для этого он сбежал с ней на необитаемый остров и готов провести здесь всю жизнь.

–Как погиб Данучи? – выкрикнул художник, уже не выдерживая диалога, что для него похож на монолог.

Мальчик молчал. Его, словно что-то сковало и мешало ему ответить на этот вопрос, но художника это не волновало.

–Ответь! – сквозь зубы прошипел он.

–Я не могу! – с сожалением ответили ему.

–Видимо, я выбрал не ту сторону, но именно её я выбираю! – на зло воскликнул художник.

Слова, как завершение, и мальчик исчез. Огонь в камине погас, как будто его не было, не оставил и запаха дыма. Плед медленно осел в кресле, а фужер со звоном разбился, ударившись о деревянный пол – потерял в этой жизни своё искушение.

В спальне послышалось шевеление, глухие шаги, и из дверного проёма выглянуло сонное лицо Анастасии. Она подошла к нему и бережно обняла, шепнув на ухо: «Пойдём спать, любимый!».

Её глаза проснулись, глядя на разбитую посуду, уста же ничего не стали говорить. Не то, что всё равно – скорее, не во всё желает лезть…

Утро разбудило их лучами солнца – так, как любил Арлстау. Началось оно мягкими объятиями, продолжилось горячим чаем. Молочный шоколад, холодный душ, песчаный пляж, плеск в океане…

После полудня гамак раскачивал их дремоту, и утро незаметно преклонилось перед вечером, ведь день летит стремительно, когда всё хорошо, когда всё так, как тебе нравится.

Ужином Анастасия решила заняться самостоятельно, а Арлстау сидел на пороге дома, крутил в руках деревянный брусок, который заметил минуту назад в камине и мастерил что-то из него острым ножом.

Мастерил что-то важное – чувствовал это, но почему-то в этот момент думал о том, как мал перед теми, кто смотрит на него откуда-то с небес. Они, всего лишь, души, а у него и тело, и душа, но знает о себе он меньше, чем знают о нём они. Они не осуждают его, они понимают, они всё понимают!

Чириканье красивой, синей птицы, прыгающей по земле и ковыряющей ростки, отвлекло его на секунду, и мысль соскользнула с небес, не зацепившись за облака, ударилась о землю и рассыпалась.

И всё, она исчезла, раз записать не куда, и теперь уже он думал не о душах, а о ростке. Кто-то считает, что ростку необходимо семя, чтобы прорваться, но это не так. Он может прорваться и без него, если ему это очень нужно и даже дотянуться до небес, как те два дерева.

Художник мысленно тянулся вместе с ними, и от ростка мысль накинулась на Богов.