–Когда узнал, на что способен, – начал он, словно исповедь, – я желал согреть весь мир своим теплом, хотел показать ему свою собственную истину – на неё никто не повлиял, потому считал, что она отличительна! Потом я понял, что это желание не такое уж и искреннее, и, на самом деле, я не хочу этого! Да и не хватит мне тепла на весь мир, не хватит и мороза! Указать путь – это максимум моих возможностей…

Помолчал чуть-чуть и воскликнул:

–С тобой хочу делить своё тепло, а миру только мысли…

–Ты и есть весь мир! – прошептала она сквозь улыбку. – И нет нигде мира прекраснее тебя!

Приятно, это очень приятно. Для него она – нежный создатель, для неё он – на свете один…

–Вот я и хочу разделить его с тобой пополам, – ответил он ей, вдоволь насладившись искренностью, – чтобы ты познала то, что вижу я каждый миг своего существования…

Ужин, приготовленный любимыми руками, был вкуснее, чем вчера, а в женской голове последние слова художника. «Познала то, что вижу каждый миг!» – эти слова из головы не выходили – обогатили фантазию! Столько образов, что не сосчитать. То, что не считается, лучше не считать.

Ночь была бурна, заполнена не страстью, а любовью.

Что-то нужно нежно, по кусочку, чтобы капель в чистом поле не разлить и любить даже за маленький глоточек, а что-то и вовсе не нужно…

Анастасия, насытившись, заснула первой, а художнику, по привычке, не спалось. Атака грядущего это то, что беспокоит, и пока не разберёшься – не поймёшь.

Он бесшумно прошёл в гостиную, не надеясь в ней кого-то встретить, приготовил нужные инструменты, но, измерив скептическим взглядом стакан с водой, выплеснул его содержимое в камин. «Вода не нужна, чтоб душу рисовать! Это мой вымысел!».

Накинул халат, обулся и вышел на улицу. На пороге обменялся взглядами с луной и направился в сторону океана.

Океан был спокоен, и волнам никак не удавалось дотронуться до ног. Пальмы дрожали под натиском лёгкого ветра.

Закрыл глаза, улетел далеко, и волна сбила его с ног. Не ожидал такой подставы, видел в этом символическое, но не настолько, чтобы верить в такие знаки.

Вернулся в дом, взял полотно и сразу же вышел, не снимая мокрого. Подарил внимание колен столетнему, деревянному порогу. Дверь оставил открытой, чтобы не терять из вида спальню, где спала Анастасия. «Всякое может быть!», – всё-таки, подобное он делал впервые, да и никто ещё в эти двери не вошёл, потому рисковать нельзя…

Перед полотном топтался на месте на стойких коленях – думал, как закончить произведение. В этом есть коварный парадокс – лицезреть душу всего и всех, но свою душу увидеть не получится. Хотя, есть ведь душа Данучи, хоть и незаконченная, но у того не душа, а красивый, чёрный узор с мечом по середине, ведь он дитя войны, кудесник приключений.