Мнимый покой, безнадёжный приют, ошибиться позволили ноги. Уже в который раз. «Не смотри назад. Ты – человек будущего, а не прошлого.», – слышал он голос Анастасии и не на долго успокаивался.

Излечение, как самовнушение.

Наступили сонные холода, и ноги, обойдя стороною леса, пришли к бывшему морю. Лёд заменил в нём воду, потому и бывшее. Лёд – идеально скользкий, позавидует, даже змея. Ни снежинки на нём, ни пылинки.

Арлстау прыгнул в его прозрачность и провалился с головой – не повезло. На берег плыть не позволяла гордость. Лёд хрустел под ладонями, «но ладони присутствуют, значит, сам и выберусь.», – отвечал он берегу, хотя берег молчал, ничего не сказал ни до, ни после.

С ума сойти легко – поверь безумцу, и ты уже сумасшедший. Даже, если уверен, что будешь что-то помнить всегда – неизвестно, как часто будешь вспоминать со временем. Сумасшествие проявлялось в разных формах, но чаще в образах незабываемых воспоминаний.

Отогнал все безумные мысли, и вспомнилась в который раз Анастасия. Её объятия, поцелуи, жесты, слова, забота, переживания, советы, предостережения, тепло и любовь. Согрелся в холодной воде её бурей эмоций и выбрался на лёд, пусть и с таким видом, словно и сам бы смог!

Мир чуть наклонился от его чувственных эмоций, но художник устоял. Затем мир рассмеялся и наклонился так, что ни устоять, ни зацепиться за лёд невозможно, и художник покатился вниз, лёжа на спине, как на санках.

Снова ощущения, как в детстве, и счастливая улыбка на всё лицо. Не боялся разбиться, боялся остановиться.

Угол наклона увеличивался вместе со скоростью скольжения. Скорость была настолько велика, что обошла само время. Взбесились секунды, растерялись минуты и смирились на время года.

Стрелка часов поймала за рукав и только рукавом довольствовалась, но, всё же, полёт художника сдержала, заставила катиться кувырком. Не могла остановить навсегда, ведь впереди долгожданное падение.

–Почему долгожданное?

–Потому что после него всё только начинается!

Глухой удар, и над глазами листопады, листья умыты каплями росы. Спускались на лицо равномерно, ведь ветер не нашёл дорогу в здешние места, а художник был не в силах подняться – падение болезненно, сломило его прыть.

Очнулся, когда был похоронен на метр в листву, огляделся и пошёл, куда глаза глядят по голому лесу.

Шёл по пояс в листве и звал Данучи, не надеясь, что он когда-нибудь откликнется. Желал обойти лес, но вновь в него вернулся, когда тот уже почти растаял, потеряв листву. «Сколько я сплю?», спросил он у себя, но ответил себе лишь вопросами, – «Месяц? Два? Или я, всего лишь, умер? Что-то слишком долгий сон!» …