Для Соголон это мытье исключено. Для начала им придется ее убить. «Если при тебе найдут этот кинжал, в живых тебя точно не оставят», – звучит голос, похожий на ее. Она молчит, замерев. Не двигается и Эмини.

– Сегодня вы моетесь! – настойчиво повторяет «божественная» и ударяет посохом по полу. В ответ все то же напряженное молчание. «Божественная» взмахивает своим посохом, намекая, что может пустить его в ход. Насилие этим бестиям явно по нраву; видно, что их к нему так и тянет. Соголон потирает повязку вокруг своей руки, незаметно высвобождая спрятанный под одеждой кинжал.

– Не заставляйте меня повторять слова трижды, – говорит сестра.

Соголон чуть надавливает на повязку. Эмини нехотя поднимается.

– Ай-ай-ай, – качает она головой. – Я-то думала, что сестры здесь все чисты.

– Чистых среди людей не бывает, но мы стремимся к чистоте божественной, подобно богиням, не запятнанным ни чьими прикосновениями. Чистота снаружи у нас в такой же чести, как и чистота внутри.

– Ах вон оно что. Значит, женская лунная кровь у кого-то считается чистой?

Лицо тетки вытягивается, будто она отведала чего-то гнилостного.

– У меня сейчас лунная кровь, из-за которой я ощущаю себя нечистой, и если ты ко мне притронешься, то тоже ею станешь. Может, ты осквернила себя, даже просто войдя в эту кибитку. Сколько теперь времени нужно, чтобы ты очистилась после того, как запятнала себя? Три луны? Пять?

Сестра молчит. Вид у нее такой, будто она вот-вот шмякнет себя посохом по харе. Недолго думая, она пятится и исчезает, красноречиво хлопнув напоследок дверью.

– Вот так, – вздыхает Эмини. – На пути к монашеству – и так бессовестно лгу. Ну какая из меня сестра? – Соголон всё так и стоит в напряженном оцепенении, пальцами удерживая кинжал внизу рукава.

Путь через долинный лес уныло тянется из рассвета в закат. Всё это время Эмини хоть бы раз выглянула в окно – сидит как осовелая. А Соголон разбирается с гневливой мешаниной у себя в голове. Ну как так можно – двигаться к конечному пристанищу, ничего не желая знать о пути, которым едешь? Сестра Короля даже не хочет видеть всего того, чем ей предстоит поступиться, но это как раз то, с чем не думает расставаться Соголон. На плывущую мимо картину леса она смотрит, сознавая, что эти люди, пожалуй, будут принуждать ее к тому, чтобы она придушила в себе горечь. Но этому не бывать, даже если ей придется притворяться.

Горечь жжет у основания горла, перекатываясь порой в голову словно лесной пожар. Именно она, эта самая горесть, дает ей понять, что она всё еще там, где есть, и кто-то к этому причастен. Ее мать, братья, мисс Азора; мужик, которого она не сумела опоить, и он ее всю изодрал; госпожа Комвоно и ее муженек с неистовым хером – происшествие, которое в итоге привело ее к принцессе, этой королевской стерве; эти бабы в белом и их мерзкие скребущие лапищи; духи земли и духи рек, боги земли и боги моря; даже владыки неба и потустороннего мира. Все они. Пусть на нее обрушится хоть молния, хоть гром за это богохульство – ей всё равно. Горечь – это новая кровь, наверное, зеленая, что струится вверх по ногам и выпрямляет спину. Горечь заставляет Соголон держаться за себя, даже когда белые бабы пытаются ее у нее отнять. Пускай уж лучше изымают ее у Сестры Короля. Чем ближе к Манте, тем она больше, похоже, желает, чтобы всё это поскорей закончилось.