После этого он бросает голову в чашу напротив меня и усталым голосом говорит:

– Уберите ее от меня.

Стражники запирают меня в «полночной дыре», как это место именуется при дворце, а наверху ставят дополнительно караульных, докладывать Королю, как я себя поведу: буду ли плакать, стенать или сходить с ума. Кормить меня он им приказывает в лучшем случае объедками с королевского стола. Либо распорядился он, либо охранники сами по своему жестокосердию стали подвергать меня всяческим козням. Иначе как можно навредить принцессе, не прикасаясь к ней?

Однажды мне приносят миску с водой и говорят, что это, дескать, суп с особой редкостной приправой, а когда ставят миску на стол, я вижу, что там плавает крыса. Они же стоят у решетки, осклабившись, и смотрят на меня так, будто хотят спросить: «Ну как оно, по вкусу?» Я хватаю крысу, откусываю ей голову, затем отпиваю чуток воды и плюю всё прямо в харю охраннику. Тот, дурила, хочет на меня наброситься, но боязно. Закон о неприкосновенности божественной плоти никто, как видно, не отменял.

Проходит десять и четыре дня. Я это знаю по тому, как сразу после рассвета старший стражник непременно ссыт – прямо перед моей темницей, где ж ему еще? И тут вдруг ко мне является мой брат и первым делом спрашивает, есть ли у меня здесь ночной горшок. Я ему говорю:

– Брат, я думала, что дни твоей суеты из-за моей ку давно миновали.

Он пытается скрыть улыбку, но я же знаю его, дурака. Тому же зассанцу-охраннику приходится опуститься на четвереньки в собственной моче, когда Кваш Дара говорит, что ему нужно на что-нибудь присесть. А присев, брат говорит, что по мне скучает.

Я на это отвечаю:

– Скучаю и я по себе.

Уж какого ответа он от меня ждал, но только не такого и начал бормотать о том о сем, хотя разговор – не самая сильная сторона моего братца. Слишком уж мало его заботит то, что ему говорят люди. Было даже неловко выслушивать, как он там пытается что-то бубнить, и всё настолько неловкое, настолько притянутое, что я ничего из его речи и не помню. За исключением, впрочем, того, что я хоть и предала Север, но кровь всё равно есть кровь, и что моя печаль – его печаль.

– Север я не предавала, у меня на это нет никаких оснований, – отвечаю я ему. – А к посланникам Юга если и прислушивалась, то кому-то же надо было внести разум и ясность в наш последний разлад, так что без этого было не обойтись. Я бы и снова это проделала.

Я даже не знала о линии наследования, пока не очутилась здесь, и никого не предавала, но говорю ему следующее:

– Какие у тебя есть доказательства того, что я предала? У тебя их нет.