– Я клянусь…

– А вот нет, нет! Давай пошутим! Конечно, когда у тебя на глазах из-за гребаного канцлера на службе у своего гребаного короля гибнет твой собственный сын, ты ведь смеешься, а не плачешь?

– Бунши!

– А поскольку все короли одинаковы, то всё то не имеет значения. Другой король, но тот же мертвый ребенок.

Возможно, это взвывает ветер – не ветер, – а не я. Может, это просто сила, как говорит женщина Ньимним, но она обрушивается на комнату словно дрожь, сотрясает стены, подбрасывает в воздух кровать, табуреты, кувшины, таз, колотя их друг о друга, а затем всасывается в Бунши, раздувая ее как козий бурдюк и разрывая в клочки. По всей комнате брызги и черные пятна; они капают с потолка, катятся горошинами по полу, пятнают гобелены и превращают меня и ревущую Венин в пятнистых леопардов. Я хватаю ее в охапку, чтобы бежать, и тут вижу: по шву двери стекает черная струйка и плотно ее запечатывает, так что не открыть. Венин снова кидается в крик и слезы. Я оборачиваюсь и вижу, как капли, потеки и лужи стекаются, образуя единый крутящийся столб. В бешеном вращении он змеисто изгибается словно смерч, а затем выстреливает в меня осколками, которые вжикают мимо шеи и пригвождают меня к двери. Я допускаю оплошность: делаю вдох, и не успеваю закрыть рот, как Бунши вонзается мне в горло и через пищевод вторгается туда, где я дышу. Я начинаю задыхаться – перед глазами темнеет; она меня топит, приканчивает прямо здесь. Венин кричит трижды, а затем затихает. Я всё еще барахтаюсь, но слабею и падаю на колени; только тогда Бунши меня покидает. Все черные пятна из разных углов комнаты сплетаются воедино, образуя ее, а она выскакивает из окна.

Проходит еще четверть луны, а я по-прежнему готова убить ее за то, что она сказала; в самом деле, аж руки чешутся. Так лучше, чем сидеть и кипеть. Недолго думая, я поднимаю в воздух плод и кувшин, и они разлетаются вдребезги. Затем я замедляю взрыв до полной остановки и оглядываю подвешенное крошево, прогуливаясь среди этой застывшей вспышки. Вот что я сделаю с его головой, а вот это – с ее телом и со всем остальным миром. Затем я проваливаюсь в сон, выпустив пар своего неистовства, но просыпаюсь пустой и подавленной. «Скажи ей: скатертью дорога!» – говорит голос, похожий на мой. «А вот я возьму нож и распорю твою щель», – скрипит голос, уже другой. Ему я издевательски говорю:

– Слышь, ты! Там внутри можешь строить какие угодно планы, но учти: я на сто и семьдесят лет старей того, что составляет твое вожделение. Если девица не зарится на твое копье, то это, наверное, потому, что у тебя там не крупнее наперстка, а, Якву? Почему всё, что исходит из твоей пасти, так и вопит о ничтожности твоего причиндала?