Мериньяку разрешили попробовать первым, в качестве своего рода испытания. Опуская огнемет, пока пламя не стало почти горизонтальным, он ослаблял давление на гашетку, уменьшив длину струи до управляемых восьми или девяти метров. Шаг за шагом продвигаясь вперед, коснулся голубым языком похожего на нервный узел места, где сходились серебристые волокна, и замер, дожидаясь, когда чумная материя нагреется до температуры возгорания. Наконец серебро занялось голубым огнем, который начал медленно, но неуклонно распространялся вдоль волокон.

Отступив назад, Мериньяк выбрал другой сгусток. Моллой и Гриер молча наблюдали за ним. Минуту спустя они опустили огнеметы и включились в работу, поражая узлы, успевшие отползти в сторону от уже испепеленных.

Судя по молчанию старших сжигателей, Мериньяк успешно прошел испытание – или, по крайней мере, не провалил его.

Закончив жечь, Моллой отстегнула от пояса несколько разноцветных аэрозольных баллончиков и нанесла сообщение поверх оставленного предыдущей бригадой. Ее метка отличалась от первой, но явно состояла из элементов того же шифра.

– Черт бы тебя побрал, Бизли, – услышал Мериньяк ее голос. – Только попробуй еще раз отлить на нашей грядке…

Гриер сверился с картой, поворачивая ее то так, то этак, пока не добился нужной ориентации. Все впряглись в волокуши и направились к следующему зданию.

– Так чем ты занимался на войне, Мериньяк? – спросил Гриер, будто они уже стали старыми друзьями.

– Расскажите про спрокеров, – ответил тот. – А я расскажу вам про Окраину Неба.

Рассказ Мериньяка не изобиловал подробностями, но вполне удовлетворил слушателей. К его облегчению, вопросы (большинство которых задал Гриер) сводились лишь к общим местам.

Он рассказал, что служил солдатом в Северной коалиции, будучи последним оставшимся в живых сыном в семье, истребленной во время вторжения Южного ополчения.

– Какое-то время я служил в отряде Кесслера, но вскоре оттуда ушел. Я патриот и горжусь этим, но даже я понимал, что Кесслер слишком неразборчив в средствах.

– Надо полагать, тебя призвали? – спросила Моллой таким тоном, будто оценивала Мериньяка как личность.

– Нет, я пошел добровольцем. Южане убили моих братьев, а потом лишили меня отца. Я был слишком юн, чтобы пойти на войну, когда моя мать овдовела, но с тех пор считал дни.

– Твоя мать не возражала? – спросил Гриер.

– Как ты наверняка догадываешься, возражала. – Мериньяк со стоном навалился на волокушу, переводя дыхание. – Но она уважала мое решение исполнить долг перед семьей, хотя после смерти отца я автоматически освобождался от призыва. – Он снова застонал, пытаясь удержать норовившую опрокинуться волокушу, скрежетавшую полозьями по неровной поверхности. – Я видел отца. Его пытались вылечить в частном госпитале, но раны оказались слишком серьезны, и жизнь в нем поддерживали исключительно в медицинском смысле, чтобы изъять некоторые органы и отправить их в полевые клиники. На Окраине Неба только тяжелораненые имели шанс отправиться домой или хотя бы подальше от линии фронта.