– Взгляни на это с другой стороны, – посоветовала Моллой. – Если бы ты был одним из этих несчастных пленников здания и какая-то часть тебя оставалась жива… но ты не мог бы ничего сказать или сделать, не имел бы возможности общаться с внешним миром? Черт побери, да разве это жизнь? Не предпочел бы ты, чтобы тебя сожгли?

– Думаю, я все же хотел бы иметь возможность выбора, – задумчиво ответил Мериньяк.

– Выбор – роскошь, – сказал Гриер. – Мы уже через это прошли.

Они добрались до третьего здания и, пройдя по короткому коридору с низким потолком, оказались в главном атриуме. Остановив волокуши, посветили вокруг фонарями.

Внутри на этот раз было сухо, с высокого куполообразного потолка не лил дождь и на полу не собиралась вода. Вместо обычного шума дождя откуда-то издали доносилось нечто вроде негромкого, постоянно меняющегося стона, причем не только сверху, но и со всех сторон. Мериньяк не помнил, чтобы снаружи дул сильный ветер, но здесь явно имело место движение воздуха, усиливаемое пронизывавшими здание каналами и сопровождавшееся почти мелодичным завыванием.

Благодаря открытому пространству атриума найти спрокера оказалось легче, чем в прошлый раз. Это была женщина, похожая на произведение искусства, в распоряжение которого, как истинному шедевру, предоставили целый зал. Как и первый спрокер, она находилась на уровне входа и тоже частично сливалась со стеной.

На этом сходство заканчивалось.

Мериньяк первым увидел ее, осветив фонарем и голубым огоньком запала. Он замер, как будто его сковал паралич.

Она была не просто хороша собой, даже мертвая. Вряд ли на своем веку Мериньяк видел настолько красивую женщину; он и представить себе не мог, что такая красота вообще способна существовать.

Он был не в силах моргнуть, даже отвести взгляд хотя бы на мгновение – такое действие казалось ему преступлением против природы.

Если первый спрокер был застигнут в миг отчаянной борьбы, пытаясь вырваться из пожиравшей его стены, то спокойствие этой женщины свидетельствовало о совершенно ином. Она вообще не сопротивлялась – в ее позе и выражении лица Мериньяк чувствовал даже не апатичную покорность, а почти страстную, близкую к экстазу готовность отдаться.

Красавица не просто смирилась со своей трансформацией, но приняла ее со всем пылом и алчностью податливой любовницы. Впрочем, подумал Мериньяк, кто сказал, что последними ощущениями умирающего мозга обязательно должны быть мучения и страх, а не наслаждение и радость?

Видны были около двух третей ее фигуры, застигнутой не столько в попытках вырваться из стены, сколько погрузиться в нее, будто стена была благоухающим водопадом и женщине хотелось продлить мгновения восхитительной прохлады, в полной мере насладиться всеми ее умиротворяющими нюансами. Чума окрасила кожу в переливчатый зеленый цвет (или, возможно, та была зеленой изначально), и всю красавицу, за исключением головы и шеи, в изобилии окутывали листва и плоды – мерцающие зеленые листья, лозы и гроздья, отсвечивающие тем же металлическим блеском, что и она сама. Женщина безмятежно улыбалась, а ее взгляд, казалось, был устремлен куда-то в сторону, под каким бы углом Мериньяк ни пытался ее рассмотреть.