Эта тень мне знакома. Сердце начинает колотиться в груди, а по телу расплывается неприятное тепло.

Освещение постепенно пропадает из кадра.

И когда тьма почти полностью поглощает картинку, Фокусник смотрит прямо в камеру, и по его лицу становится ясно: случилось что-то ужасное.

– Нет, – говорит он, смотрит в блокнот, а потом на стену. – Нет, не может быть. Не может быть! – Он роняет блокнот и бросается к камере.

И уже через пару шагов натыкается на тьму, медленно расползающуюся по комнате.

Он бросается вперед – но застревает.

Точнее, застревают лишь его ноги, но верхняя часть тела по инерции продолжает движение, неестественно растягиваясь посередине.

На мгновение кажется, будто он принял какую-то безумно сложную, но очень красивую позу из йоги. Его тело вытягивается, как раскаленная масса под руками стеклодува, а потом не выдерживает и рвется, с протяжным треском расходясь посередине груди.

Воздух орошает малиново-алая водянистая пыль.

На мгновение за блестящими белыми резцами грудной клетки мелькают трепещущие легкие, а потом его разрывает окончательно и засасывает в темноту, и свет гаснет.

Пленка заканчивается с громким лязгом, и Хлоя вздрагивает.

Я выключаю проектор. В комнате воцаряется тишина.

Хлою трясет. Она плачет.

– Хлоя, – говорю я, но не нахожу слов.

Где-то через минуту она встает, включает свет и раздвигает шторы. Слезы высохли, а отчаяние, с которым она смотрела запись, сменилось выражением абсолютной решимости.

– Это не Фокусник, – говорит она. – Я не верю.

Я киваю, но неуверенно. Все казалось таким… настоящим.

– Ну да, жутковато было, – соглашаюсь я. Больше в голову ничего не приходит.

– А эти тени? Ну правда, К. Явно ведь компьютерная графика.

Я киваю, стараясь скрыть, как колотится сердце и как трудно дышать. Только что на моих глазах Фокусника разорвала на части смертельная, ужасающая тьма, но я, в отличие от Хлои, сомневаюсь, что это лишь спецэффекты.