Но постепенно стало легче. Кадмил размеренно, глубоко дышал вечерним воздухом, густым от благоухания фисташковых кустов и олеандра. Всюду копошилась жизнь: мелькал в кустах заячий хвост, струились по камням тёмные змейки, ползали между кочек черепахи, вытягивая старческие тонкие шеи. Один раз из-под самых сандалий выбежала куропатка, и за нею – выводок птенцов, кургузых, крепко сбитых, размером почти с мать. Кадмил от неожиданности рассмеялся, а птицы, топоча лапками по земле, скрылись за ближайшим валуном. Всё вокруг странным образом успокаивало сердце: и то, что звери не боялись человека, шедшего по их владениям, и то, что склон становился более пологим, и то, что небо постепенно темнело.

Вскоре он уже с трудом различал, куда ставит ноги. Над громадиной Парниса сияла одинокая Геспер – «та звезда, что в небе всех звезд прекрасней». Кадмил был согласен с Сафо: пожалуй, ни одно светило не сияло для него с небес прекраснее, чем Геспер в этот вечер, в первый вечер его великого похода за свободой и могуществом. Однако, света от звезды было маловато, а другая любимица Сафо – Луна – восходить не спешила. Пришла пора устраиваться на ночёвку. С этим были согласны и гудящие ступни, отвыкшие от ходьбы за два месяца вынужденного отдыха (удивительно, что он вообще держался на ногах, но это, как видно, было ещё одним следствием усиленной регенерации). Желудок также подавал весьма недвусмысленные знаки. И довольно громкие.

Кадмил развёл костёр. Сидя у огня, поел баранины с лепёшками, запивая водой из меха. Затем растянулся на траве: земля всё ещё хранила дневное тепло. «Не опасно ли вот так валяться всю ночь под открытым небом? – пронеслось в голове. – А вдруг медведь?» Особого беспокойства, правда, не ощущалось: ну медведь и медведь, подумаешь. Лишь бы не Орсилора в своём зверином облике… Подумав, Кадмил всё-таки достал из сумки жезл и положил рядом, после чего закинул руки за голову и безмятежно уставился на проглянувшие звёзды. Время шло, медведи не показывались. Лишь тявкали в скалах лисы да, охотясь, бесшумно пролетела один раз над головой сова. «Символ Афины, – подумал Кадмил. – Верил бы в эллинских богов – решил бы, что к добру».

Когда из-за скал выглянула луна, он повернулся на бок, заснул и увидел во сне, что Мелита родила лисёнка.

Утро принесло удачу. Через пару часов после того, как Кадмил спустился с горы, его нагнала повозка. Молодой агрикос, виноградарь из Менидиона, вёз амфоры с вином, чтобы торговать на рынке у Длинных стен. Парень, похоже, страшно скучал в одиночестве и так обрадовался нежданному попутчику, что откупорил одну из амфор, приготовленных для продажи. Дорога показалась Кадмилу короткой, словно он не тащился по земле, а летел по воздуху, как встарь. Он болтал о том, о сём с виноградарем, потягивая вино, и незадолго до заката они въехали, распевая песни, в Ахарнийские ворота Афин. Кадмилу жалко было расставаться с дружелюбным агрикосом, и ещё жальче – с его амфорами. Но время не ждало. Он хотел скорей пуститься на поиски. Начать стоило с Пирейского порта: ведь именно там на них с Акрионом напали подосланные Эвникой разбойники.