– Продаст тебя кому-нибудь ещё? – Мягко спросил Гарет. – А ты не хочешь этого? Я тоже этого не хочу. Одевайся, нам пора к гостям. Боюсь, брат там без меня во что-нибудь влипнет. Вот тебе деньги, – Гарет изначально хотел ограничиться несколькими дукатами, но, тронутый и благодарный, отдал ей весь свой кошелёк. – Я скажу твоему дяде, чтобы одел тебя и нанял тебе приличную служанку. Мы с братом приедем в ваш замок на днях. Не волнуйся, и жди меня. Поняла?

– Да! – Ингрид вновь схватила и поцеловала его руку. – Не думайте обо мне, милорд, я всего лишь мотылёк-подёнка, что вам во мне?.. Я не обижусь на вас, не волнуйтесь, я всё понимаю! Я буду о вас молиться, и буду вечно благодарна вам за сегодняшний вечер, что бы ни случилось в будущем.

Ну, после такого Гарету оставалось только окончательно возгордиться. Чувствуя себя богом этой девушки, он поцеловал её в лоб, прощаясь, и спустился вниз, уверенный в том, что облагодетельствует её, взяв к себе. Такие вещи не поощрялись и даже как бы осуждались церковью, но никогда не преследовались. Дворяне, чьи официальные браки давно превратились в сделки или политические акты, устраивали свою личную жизнь по своему усмотрению. Даже высокопоставленные отцы церкви имели своих содержанок, которым снимали или покупали дома и которых содержали за свой счёт вполне легально. Почему Гарет должен был быть исключением?.. Даже прижив бастарда от такой легальной содержанки, дворянин мог – и чаще всего так и делал, – официально усыновить его, пожаловать ему титул и средства к существованию. Единственный нюанс – Ингрид была кватронка, а для Гарета было бы лучше, если бы она была человеком, чтобы избежать ненужных обвинений в тяге к своим, и презрении к людям. И, спускаясь вниз и освобождаясь от очарования, Гарет задумался именно об этом.

Ингрид, подтеревшись полотенцем и бросив его в камин, надела рубашку. Теперь не нужно было притворяться, и она постанывала и прикусывала губы – было больно. Неподготовленная, она не смогла расслабиться, вдобавок, её поимели не один раз, и поимел мужчина страстный и богато оснащённый, и помимо девственной плевры он повредил ей кое-что ещё. У неё болели ноги и спина, сильно болел живот, тошнило. Ковыляя к своему платью на непослушных ногах и чувствуя, как кровь течёт по бёдрам, Ингрид не выдержала и разрыдалась. На самом деле она чувствовала себя униженной и больной; Гарет ей не понравился – слишком высокий, слишком мужественный, слишком самодовольный. Ингрид всегда тянуло к невысоким слащавым блондинчикам, вроде того менестреля, что порой приезжал покутить с её кузеном. Она даже мечтала иногда, чтобы он соблазнил её и забрал с собой, хоть и понимала, что у него нет ни гроша, да и происхождения он был самого плебейского. Зато у него была миловидная умильная рожица, льняные кудри и сладкий тенор, от которого млела и таяла её душа. А у Гарета был низкий, по-эльфийски чистый и звучный голос, наглый взгляд и самодовольные манеры, от которых Ингрид делалось не по себе. Хотелось его уязвить, отбрить его, показать, что он совсем не такой, как воображает себе… Но нельзя было. И от боли, злости, унижения и отвращения к самой себе Ингрид разрыдалась, закрыв лицо руками… В этот миг вошёл Дитишем, изнывавший снаружи. Увидев племянницу плачущей, он подскочил и отвесил ей оплеуху: