– А ты искал? – Гэбриэл выпрямился, чувствуя, что ему и вправду полегчало.

– Искал. – Помолчав, признался эльф, лицо его потемнело. – Я знал, что она мертва, но чувствовал, что ты – жив. Не благодари – я искал тебя, только чтобы узнать, кто виновен в смерти Лары. Гнев, горе и боль утраты никогда уже не оставят мое сердце… и сердца моих братьев. Но когда я увидел Айвэн, мне стало легче… Страж всегда говорит, что жизнь победить невозможно, она всегда торжествует. Жизнь и любовь Лары восторжествовала в этой девочке, ее внучке. Ее жертва не была напрасной, ее красота, ее сущность осталась, она в вас, в Айвэн… А те, кто убивал ее и мучил тебя, должны сдохнуть бесследно. Прости мне мою прежнюю холодность. Мы медленно загораемся, и горим ровно, без жара, искр и треска. Я полюбил вас обоих, вы теперь – не просто долг, вы – моя семья. В вас частичка моей Одри и любовь моей сестры. – Он встал. – Ну, что? – Протянул ему руку. – Прекратил жалеть себя?

Гэбриэл поднялся, попробовал отряхнуться и чертыхнулся: даже слегка касаться чего-либо распухшими руками было больно. Но короткий миг отчаяния и унижения миновал, и он почувствовал себя в силах жить дальше, по-прежнему жить с чувством собственного достоинства и с высоко поднятой головой. Эльф прав: пусть его враги знают, что он больше не беспомощный мальчишка… И что он ничего не забыл и никого не простил.

– Кулаком, кулаком рожу ему разбил в фарш! – Брэгэнн пил третью чарку можжевеловки, которой пичкал его фон Берг, и не пьянел, даже слегка не хмелел. – Регулярно говорю вам, граф: это монстр… Чудовище, дракон…

– Говоришь, Смайли был с мечом и щитом, а Хлоринг – почти голый и с одним ножом?

– Истинно, истинно! – Брэгэнн утер рот, обхватил голову руками. Ему было страшно. Как все садисты, он и так-то смельчаком никогда не был, усиленно скрывая свой страх с самого отрочества, с тех пор, как ему, спокойному, ленивому и от природы несколько трусоватому подростку, типичнейшему ботанику, пришлось убивать и сражаться. Это было не его, он так отчаянно ломал себя, чтобы стать бойцом, что сломал лишнего, навсегда сделавшись тем, чем сделался. И теперь этот всегда живущий в нем, и надежно запертый в сердце страх ломал все преграды и рвался наружу. – Его остановить надо, милорд, уничтожить, как волка бешеного, это же чудовище, нелюдь! Видели бы вы, регулярно, глаза его красные, демон, демон! Тварь адская, а не душа христианская…

– Поедем в Лавбург, к Бергстрему. – Решил фон Берг. Брэгэнн примчался к нему, так как Дракенфельд был ближе всего к Блэксвану, гнал коня почти целые сутки, не останавливаясь. – Будешь свидетелем… Если Хлоринг бес, или одержимый, этим церковь должна заниматься. А уж братья-доминиканцы-то своего не упустят, хватка у них бульдожья.