Стоило задать себе этот вопрос: «Люблю ли я его?», и ответ вставал предо мной, как захлопнувшиеся чугунные ворота. «Нет».

И только на этом затерянном в дельте островке, под взглядами живых, умирающих и мертвых, я впервые усомнилась в самом вопросе.

Я видела в любви предмет – награду, приз, который можно выиграть и повесить себе на шею. О ней иногда так и говорят.

«Моя любовь к тебе бессмертна».

«Он никогда не знал моей любви».

Это ошибка, напрасно грамматика представляет любовь существительным. Это не вещь, ею нельзя обладать.

Любовь – как и сомнение, как ненависть – глагол. Она не бывает статична. Она – как песня, ее истина в череде изменений. Язык полон подобных заблуждений. Кулак, объятие, удар – это действия, а не предметы. Действие требует времени, а время – орудие моего бога.

Я не любила Рука, но время еще не истекло.

Я повернулась к нему. Жрецы, прежде чем бросить нас в дельте, сорвали с него жилет. Я видела шрамы, прорезавшие мышцы его груди и живота. Некоторые отметины оставила на его теле я. Другие заработал сам. Мне хотелось его потрогать, еще разок провести пальцем по гладкой теплой коже, но я уже касалась его и знала, что этого недостаточно. Чтобы его полюбить, полюбить по-настоящему, мало было просто коснуться. Мало было даже светлого насилия наших схваток. Мне требовалось большее. Я наполнила легкие горячим воздухом дельты.

– Я пришла в Домбанг, чтобы тебя убить.

Не знаю, чего я от него ждала. Мгновенного ответного выпада. Презрения. Молчания. Предательство зеленых рубашек он встретил почти без гнева. Сколько я его знала, он был холоден и готов ко всему. Даже избитый в кровь, он ни разу не выдал боли.

Но моя правда – полная правда, так долго сжигавшая меня изнутри, – его проняла. Он отступил на шаг – не как отступает боец, давая себе пространство для выпада, а пошатнувшись, словно от удара кулаком в челюсть. Он взглянул на меня, закрыл глаза, замотал головой, будто хотел отстранить прозвучавшие слова, будто хотел отгородиться от целого мира.

Тогда я могла бы его убить; я чувствовала на себе взгляды Элы и Коссала: его – бесстрастный, и ее – жадный, любопытный. Я могла бы покончить с ним в ту минуту, но мне нужно было большее. Чтобы он заорал на меня, или взмолился, или зарыдал. Мне нужно было, чтобы он меня отверг или принял – все равно, лишь бы не просто отшатнулся от удара. Мне нужно было сквозь наружное спокойствие заглянуть в его живое сердце. Внешне этот мужчина был великолепен, но я не умела любить за внешность.

– И сейчас собираюсь убить, – сказала я, взвешивая на ладони нож.