– Дай ему поспать. Он еще слаб.

– Но без него мы слепы!

– Веская причина, чтобы дать ему набраться сил. Его глаза – наши глаза. Мы снова двинемся в путь, когда они откроются.

Странен наш побег: мы ушли, будто улетели, и вот, снова обездвижены. Новая темница теснее, чем одинокие камни, – слепота воздвигла непроницаемый барьер. Я даже не имела возможности проверить по карманным часам, сколько часов нас отделяло до следующей ночи: слышала «тик-так», но не различала стрелок.

В этой тюрьме тьмы нам с Зашари ничего не оставалось, как, сидя на неровном полу, ждать. Мы прислонились друг к другу спинами, чтобы в случае атаки встретить врага лицом к лицу. Мой товарищ по дозору сжимал в кулаке свою шпагу, а я острый камень, подобранный наугад с земли. Голова вампира лежала на моих коленях.

– Ты действительно любишь его? – спросил вдруг луизианец, интонацией выражая сомнение. – Признаюсь, мне непонятно. Не должны ли фрондеры быть заклятыми врагами кровопийц?

– Я понимаю не больше твоего. Никогда не предполагала, что Стерлинг Рейндаст появится в моей жизни. Он перевернул все мои представления.

– Вы должны остановиться. Ваша история невозможна, тебе известно не хуже меня. Безумие надеяться на другое.

Слова моего союзника задели за живое:

– Любовь, плодом которой ты являешься, тоже была невозможной.

Заш помолчал, потом тихо выдохнул:

– Ты права, Жанна Фруаделак.

– Знаешь, одна подруга как-то сказала мне: любовь – это немного надежды и много безумия.

– Подруга умеет выражать свою мысль, но знала ли она, о чем говорила?

– Она говорила о тебе, Зашари де Гран-Домен.

Спиной я почувствовала, как взволнованное дыхание юноши расширило его грудную клетку.

– Говорила… обо мне?

– Да, о тебе, и ни о ком другом. На устах девушки только твое имя, но я никогда не слышала ее имени на твоих.

– Прозерпина… – прошептал Заш.