Упоминание о нашем родстве только сильнее злит меня. Я ему не дочь. Это слово подразумевает некую связь или отношения друг с другом. Единственное чувство, которое я испытываю к этому человеку, – ненависть. И тот факт, что он бросил нас и плевать хотел на меня в течение семнадцати лет, даже не входит в десятку причин, по которым я его ненавижу.

– Мы будем говорить здесь, – повторяю я твердым голосом. Когда он поднимает брови, я холодно возвращаю ему взгляд. – Мы оба с тобой знаем, что есть причина, по которой ты просто не надел мне на голову мешок и не утащил меня силой. Почему ты расставляешь для меня ловушки и ведешь переговоры. Почему оставил в живых моих друзей и пытаешься меня шантажировать. Ты знаешь, что я могу справиться с любым из вас. Так что тебе стоило бы пойти мне навстречу, как считаешь?

Это чертовски рискованно. Я подозреваю, что они боятся меня. Просто другого способа объяснить, почему они еще не одолели меня, нет. Однако я сомневаюсь, что смогу сразиться со всеми ними сразу. Почти наверняка их уважение ко мне основано на том, что они обо мне слышали. Например, что я нокаутировала половину представителей моего Дома и еще многих других на похоронах мамы или что я успешно сражалась с повстанцами, совершившими набег на Зимний Двор. Но они не знают, что все эти демонстрации силы не были просчитанными действиями. Все это были ситуации, когда меня полностью захлестывали эмоции и сила внутри меня просто сама брала все под контроль. Это была не я, я не могу вот так просто использовать свои способности, даже если захочу.

Но ни Джозефу, ни Уиллу, ни вообще кому-либо из повстанцев не нужно этого знать.

В течение нескольких секунд я не замечаю на лице Джозефа никаких эмоций. Ясно, что мой отец мысленно перебирает варианты, и я замечаю тот момент, когда он принимает решение. Едва заметно его плечи напрягаются, и обычно спокойная поза становится чуть более напряженной. Затем он указывает рукой через плечо на контейнер в задней части ангара, в котором, вероятно, находится что-то типа офиса или сторожки.

– Двадцать минут, – отрывисто говорит Джозеф. – С играми покончено, Блум.

В кои-то веки я с ним согласна. Я молю богов, чтобы двадцати минут хватило. Что это даст моим друзьям достаточно времени, чтобы прийти в себя и, возможно, даже вырваться на свободу или по крайней мере придумать план.

Вместо ответа я коротко киваю и, приподняв брови, жду, когда Джозеф повернется и пойдет вперед. Повстанцы, которые ранее расступились, чтобы показать Кево, Кэт и других пленников, теперь снова стекаются в одну группу. Они собираются вокруг своего лидера, как потерянные дети, ожидая дальнейших указаний. Джозеф обменивается несколькими негромкими словами с Уиллом, затем быстро оглядывается на меня.