— Ну, валяй, — согласился покладистый Игнашка. — Только недолго проклажайся, а то хлопцы всё добро растащат, тебе не останется…

Игнат сорвал со стены медную курильницу, осмотрел, плюнул презрительно и, бросив дешёвку на пол, канул в полутьме за дверью.

— Семён… — изнывал Васька, дрожа от смертного ужаса и не зная, как умолить злого казака. Хотел по отчеству обратиться, так ведь не знал отчества, зачем оно крепостному мужику? И Василий, одурев от страха, забормотал вовсе несусветное: — Семён-ага, Христа ради, Аллах акбар! Отпусти душу на покаяние!

— Душу, значит, на покаяние… — Семён улыбнулся, вспомнив отчего-то дьяка, допрашивавшего его в сыскной избе. — А скажи-ка ты мне, Васаят-паша, о чём ты прежде думал, когда душу свою шайтану прозакладывал? Когда я к тебе с просьбишкой приполз, где твоя душа была?

— Виноват, Сёмушка, спужался я тогда, думал, ты убивать меня пришёл.

— Это я сейчас тебя убивать пришёл, а тогда хотел о Дуняше спросить, не знаешь ли, что с ней сталось.

— Не знаю, Сёма, истинный Христос, не знаю!

— Брешешь. Я с Фархадом полугода не прошло как говорил. Ты Дуньку себе за долги забрал. Так-то. Истинный Христос всё видит и врать не велит.

— Неправда! — Василий трясущимися пальцами распустил кушак, скинул шальвары, заголив покалеченный срам. — Гляди, Сёма, что они со мной сотворили, ироды! Ну сам посуди, зачем мне твоя Дунька?

— Вот уж не знаю, — бросил Семён, брезгливо глянув на то, что осталось у Васьки промеж ног. — Верно, затем же, зачем ты Мусе про меня врал — мерзость свою потешить захотелось. Ты не боись, про Дуньку мне тоже всё известно, ты же себя безопасным считал и пакости свои на людях творил, не скрываясь.

Словно вспомнив о чём-то, перевёл взгляд на ждущую саблю.

— Сёмушка, — горестно стонал Васаят, — Христом богом…

— Какого тебе ещё Христа взыскалось? — недобро усмехнулся Семён. — Ты же бусурманскую веру нелицеприятно принял, молишься по пять раз на дню, видно, грех замаливаешь, что мечеть осквернил, обычай беста похерил. Э, да что с тобой говорить, нет такого закона, которого ты бы не преступил.

Семён медленно повёл в воздухе клинком, и бледный везир уже не заискивал в глаза Семёну, а так и стоял со спущенными портками, будучи немощен оторвать взгляда от пристального змеиного поблеска булата.

— Виноват, Сёмушка, бес попутал. Прости мой грех… Христос велел… до семижды семьдесят раз… а ты единожды прости, не губи душу… Я всё исправлю, назад окрещусь, в монахи подамся… Вай!..

— Назад окрестишься?.. — зловеще пропел Семён. — А помнишь, что о таких, как ты, господь говорит?