— К-который?..

— А любой, Вася, любой, в какого люди веруют. — (Клинок приблизился к горлу везир-паши, и тот дико скосил глаза, послушно следя за гипнотической искрой.) — Воздастся каждому по делам его… Примите же наказание за то, что вы не веровали… — Семён повёл саблю на отмах.

— Н-не надо… — забулькал везир. — Я обращусь… истинный Христос, в святое православие перекрещусь навсегда…

— Навсегда — это верно, — подтвердил Семён. — Я сам тебя в истинную веру перекрещу.

— Не-е-йа-а!.. — завизжал Василий, отшатнувшись, и по этому сигналу Семён хлестнул клинком наискось и тут же второй раз поперёк, разрубив фигуру на четыре части, так что наземь упало уже не тело, а просто груда кровавой человечины.

Вытер саблю, кинул в ножны, не глядя сел на забрызганную кровью подушку.

Вот и всё, и нет больше старого спора, не надо сомневаться, кто же был прав. Прав тот, кто пережил противника. Это только в чешуйчатом племени дольше живёт тот, кто лучше пресмыкается, у людей — наоборот. Напрасно старался Васька обжулить судьбу — Аллах лучший из хитрецов. Я победил тебя, прикащицкий сын: не потому, что сумел порубить в лапшу, а оттого, что человеком остался, презрев лесть нового века. А ты всего лишь получил по заслугам. Если глаз твой соблазняет тебя — вырви его. И если рука твоя соблазняет тебя — отсеки её. Я отсёк тебя от своей жизни. Вот только… полоснул клинок и по самому судье, и корчится душа, истекая кровью. Себе не солжёшь — недруга сгубил, а сомнение осталось; не в Ваське гнильца тлела, а в себе самом.

Семён качнулся, застонал сквозь сжатые зубы, завыл неутешным звериным воем.

* * *

Двое дни казаки переносили на струги неподъёмную добычу. Везли на арбах, волокли охапками, кошелями, торбами. Все до последнего оборванца переоделись в шелка, камку, муслин. Гилянские сидельцы и пришлые купцы уже не кричали и не искали правды, а лишь стоном стонали, когда новая ватага вышибала двери лавки и принималась шарить по дому, выискивая недограбленное. Струги перегрузили так, что волна через край хлестала — одного русского полону человек с восемьсот выручили, а что персидского народу в полон взяли — того и не считал никто. Множество добра было втоптано в грязь на берегу, с собой брали лишь самое ценное, и весь отряд покатывался со смеху, глядя на Тимошку Акимова, который повёз с собой успевшую налиться соком редьку.

На третий день разъезды принесли вести: от Названа подходит шахское войско, а в Новошехре мастера под началом голландских корабелов мастерят галеры. Видать, крепко допекло шаха казацкое самоуправство. Связываться с шах-севенами никому не хотелось, атаманы приказали завтра быть готовыми в море уходить.